Как мы жили с Инной Львовной Лиснянской летом на даче

По компьютерному монитору ползет муравей. Он сам похож на маленькую черную букву. Я слежу, как муравей снизу вверх пытается пересечь диагональ экрана, потом резко меняет курс и начинает двигаться вдоль строки. Неужто остановится на точке? Нет, пробегает мимо и замирает вдруг на букве «к». Признал родню? Он сам напоминает букву «к», а еще «ж» и «е», если принять во внимание браво торчащие усы.

Похоже, муравей загипнотизирован светящимся квадратом экрана, излучающим свет и тепло. Может быть, это не обычный муравей, а фанатичный читатель? Или даже в душе писатель? Не случайно же он живет на писательской даче в Переделкине.

Осторожно подцепляю муравья на лист белой бумаги и стряхиваю в сад. Пусть расскажет другим, что видел. Про светящийся инопланетный муравейник, в котором живут буквы.

* * *

Что и говорить — странно, а может быть, даже очень странно — поселиться на все лето на даче с незнакомым человеком. Тем более, если этот человек — известный поэт Инна Львовна Лиснянская. И, как многие говорили, с тем еще характером.

«Лидия Корнеевна Чуковская не могла работать, если знала, что за стенкой кто-то есть. А мне нужно, чтобы рядом было живое дыхание, без этого я никак не могу», — объяснила мою миссию Инна Львовна, ИЛ.

Моя подруга Маша Лыхина — Машер — Маруся — Манюша — Маньчик, — как на разные лады с нежностью называет ее ИЛ, нынешним летом не смогла быть постоянно таким «живым дыханием», она приезжает на дачу примерно раз в неделю.

Поэтому теперь за стенкой дышу я.

* * *

По улицам в Переделкине ходят необычные люди. Многие смотрят или под ноги, или прямо перед собой, не обращая внимания на прохожих. Несут себя поверх заборов. Ограждают себя от лишних впечатлений и ненужных знакомств.

Первое время меня удивляла такая «деревенька», теперь — нисколько.

Клюкина Ольга Петровна — прозаик и драматург. Родилась в поселке Приволжский Саратовской области. Окончила филологический факультет Саратовского университета им.Н.Г.Чернышевского. Публикуется с 2001 года. Автор романа «Эсфирь», серии книг «Святые в истории. Жития святых в новом формате», других произведений для взрослых и детей. Живет в Калуге. В журнале «Дружба народов» публикуется впервые.

 

ИЛ тоже говорит: «Не люблю знакомиться с незнакомыми». Я знаю, какой она бывает надменной и неприступной — от испуга. И как умеет маскироваться от непрошенных гостей в сигаретном дыму.

Пачки с крепкими дамскими сигаретами «More» ИЛ держит в нижнем ящике письменного стола, пополнением запасов ведает самый надежный человек — Маша. Каждое утро ИЛ отсчитывает в пустую пачку десять длинных черных сигарет, а потом весь день их пересчитывает и потихоньку подкладывает новые.

Лена Макарова, дочь ИЛ, как-то заметила: «Мама, ты часто говоришь такие вещи, что просто уму непостижимо! Но потом поняла: ты же — как ребенок. Перекладываешь из пачки в пачку свои сигареты — как будто в игру играешь».

* * *

Как-то я спросила ИЛ, почему она редко смотрит телевизор, только футбол.

«В детстве я любила делать пирожки из песка. И так верила, будто они настоящие, что ела песок, весь рот песком набивала... Мама и няня меня ругали, объясняли, а я, как только начинала играть — опять за свое. Вот и с телевизором так. Знаю же, что это чьи-то выдумки, кино, а все равно переживаю по-настоящему, жую, и всякую гадость тоже.»

К тому же спортивные комментаторы говорят громко — их она слышит.

Летом ИЛ исполняется восемьдесят. Про предстоящий юбилей говорит кратко: «Ужасная вещь». Или: «Страшное дело».

* * *

На днях ИЛ рассказала, какой у нее в молодости был заносчивый характер. И как ее любил поддевать Корней Иванович Чуковский, когда они встречались на дорожке в Переделкине.

«Чуковский делал вид, будто меня не узнавал, и громко спрашивал: «А кто это там идет? Кажется, Юнна Мориц.» А я, вскинув голову, гордо проходила мимо. В следующий раз: «Уж не Новелла ли это Матвеева?» Я снова молча прохожу мимо. Когда он в очередной раз спросил: «Кто это там идет навстречу, уже не...?», я остановилась и выпалила ему в лицо: «Это идет великий Корней Иванович Чуковский». Он рассмеялся, спросил: «Инночка, а что это мы все время ссоримся?» И позвал в гости».

Все это было когда-то: гордость, творческие амбиции, борьба за свое место в литературе, перстни, модная чалма на голове.

Но для меня реальность — сегодняшнее утро. ИЛ сидит за кухонным столом напротив, в старенькой ночной рубашке. Она любит именно протертые, мягкие, чтобы чувствовать себя дома в «рубашечном настроении». Окно приоткрыто в весенний сад, в чашках дымится кофе. Мы рассказываем друг другу сны или просто говорим обо всем, что придет в голову.

«Я мечтаю пожить еще один год, — мечтает вслух ИЛ. — Но только так, чтобы вообще без болезней. Просто спокойно жить, писать что-нибудь, хотя бы всего один год. Чтобы там, после смерти, вспоминать этот дом, сад, Семена Израилевича, Ленку, когда она сюда приезжала, Машку, тебя, всех. Вот чего бы мне хотелось по- настоящему.»

За окном на разные голоса поют птицы. Время от времени в их хор вклинивается монотонный скрип старой березы: кра-кра-кра. Или вдруг зашумит ветер — как будто по верхушкам берез проносится невидимая колесница.

ИЛ ничего этого не слышит. Зато видит многое из того, чего я в упор не замечаю.

* * *

Весеннее освобождение. Об этом хорошо думать, сгребая в саду прошлогодние листья. На дорожке слой влажных листьев просто сворачиваешь, как старую ковровую дорожку, словно делаешь дома уборку.

А под листьями — целый мир, жаждущий освобождения: зеленые травинки, какие-то мелкие узорчатые листочки, чьи-то крохотные норки, растрепанные шишки.

Грабли скребут по месту, где весной 2003 года умер Семен Израилевич Липкин. Он лежал в саду навзничь, неподалеку от калитки, раскинув руки. На этом месте пытались посадить какую-то розу, не прижилась. ИЛ рассказывает о муже так часто, что я уже знаю многие его привычки и крылатые фразы.

«Последние полтора года я постоянно думаю о Сёме, — говорит ИЛ. — Сначала было как-то иначе. Когда я написала этот цикл — «Без тебя», мне стихи помогли немного вытеснить горе. Какое-то время я не думала о нем постоянно, каждый день — и днем, и ночью. А теперь все время так. Не вспоминаю, а именно думаю, тут есть разница».

* * *

Ночью застала ИЛ за компьютером.

«Опять какой-то стишок в голове крутится. Нужно записать, а то ведь так и не даст спать спокойно».

«Как хорошо, что я тебе видна Из звездами усыпанного сна.

Но ты не сокрушайся обо мне.

Друг предает — на то и есть друзья.

Ты видишь: я при хлебе, при окне Смотрю наверх, антоновку грызя...»

Это стихотворение, обращенное к Семену Израилевичу, «целиком придумалось» ночью, а к утру было записано.

«Проснулась часов в пять утра от кашля, а оно все крутится... Выпила кофе, немного посидела на кухне, опять заснула. Точно знала, что не забуду из него ни строчки. Но когда писала, очень сильно волновалась.»

* * *

Сегодня в гости приехал Фима Бершин, поэт и давний друг ИЛ. Она очень обрадовалась: «Наконец-то я в таком месте, где могу всех смешить!»

С Фимой ей особенно нравится смеяться и балагурить. Долго склоняли «похвалу» и принесенную им «пахлаву», рассуждали, что слаще. Даже о больничных муках ИЛ рассказывала с юмором: «Врачи чешут на иврите, а я лежу — вся в проводах! Ну, вся в проводах!»

Фима подхватывает: «Как телеграфный столб». Она: «Да, приходилось от некоторых проводов отключаться, чтобы покурить, но ведь все снимать нельзя. Я иду по коридору — а провода на мне завиваются, как химические кудри».

Фима поинтересовался, не повлиял ли кардиостимулятор на изменение стихот­ворного ритма. ИЛ задумалась: «Вроде бы нет, зато повлиял на размеры стихов — после операции они почему-то стали короче».

Из такой интонации вырос роман «Хвастунья». Он весь — как разговор с «Фимкой» или еще с кем-то из хороших знакомых, когда все читатели автоматически причисляются к ближайшему дружескому кругу.

* * *

ИЛ любит рассказывать смешные случаи, в жанре трагикомедии. Сегодня — об одном знакомом, чья парализованная жена после инсульта никого не узнавала. Однажды к ним в гости пришли писатель Миша с другом-математиком Яшей и стали допрашивать бедную женщину: «Ты нас узнаешь? Скажи, мы кто? Ну, скажи?» Она долго молчала, всматривалась, а потом сказала слабым голосом: «Евреи».

Или рассказ о родственнице, некой тете Мане, которая второй раз вышла замуж. Бывший и настоящий муж всю жизнь друг друга люто ненавидели, но когда тетя Маня умерла, они шли за гробом, обнявшись, и капали друг другу валерьянку.

ИЛ смешно показывает это в лицах, и себя в молодости тоже. Часто вспоминает забавные случаи, которые с ней происходили от природной рассеянности. Например, как однажды пошла мыть руки в ресторане ЦДЛ.

«Вытираю полотенцем, тру, тру старательно, и вдруг кто-то кричит: «Что вы делаете? Прекратите! Оказывается, на даме был белый роскошный английский шарф, в начале 90-х такие вошли в моду...»

* * *

Любимый рассказ про внучку Маню Макарову.

«Как-то мы поехали на Мертвое море. А с ней был парень, который вел себя очень уж раскованно: сажал Маньку при нас на колени, целовал. Вечером мы с Леной ей об этом сказали. А Манька в ответ: «Да что ты, бабушка? Он просто всегда такой. Он своего папу каждый день по два часа целует!»

Вечером к нам в гости зашел странный молодой человек.

ИЛ после его ухода: «Надо же, какой. Но мы же ничего о нем не знаем. Может, он тоже своего папу каждый день по два часа целует?»

* * *

Оказывается, этой зимой умер Лев Николаевич — сосед и один из дачных «поклонников» ИЛ. Он говорил про себя, будто бы является внебрачным потомком Льва Николаевича Толстого, от какой-то крестьянки.

В августе наш Лев Николаевич примерно раз в три дня привозил на велосипеде яблоки и, прежде чем войти в дом, всегда спрашивал: «Мадам — дома?»

ИЛ всегда приглашала его к столу, наливала рюмочку водки или вина — что было в холодильнике. Он несколько церемонно выпивал и заводил с «мадам» краткий разговор — что-нибудь о своих родственниках или о политике. Уходя, говорил: «Через три дня я вам еще яблок привезу, должны нападать». И, действительно, привозил, не обращая внимания, что у нас все подоконники и углы завалены подгнившими яблоками.

Теперь открылось, почему наш Лев Николаевич всегда задавал мне один и тот же вопрос: «Мадам дома?» Оказывается, он очень боялся старости и смерти. И заходил в гости к ИЛ, если знал, что в доме еще кто-то есть. Он признался Марине, помогающей ИЛ по хозяйству: «Мадам же такая старая! Вдруг я приду, а она как раз в этот момент умерла?»

А сам умер зимой, в одиночестве, хотя лет на пятнадцать был моложе «мадам».

* * *

В саду появились первые желтые цветы, мелкими парочками. Я думала, одуван­чики, оказалось — мать-и-мачеха. Они чем-то напоминают детей и старичков: тонкий стебель, большая лохматая голова, очумевший вид спросонья. Но больше всего — бесстрашием. Другие пока что осторожничают, прячутся в земле, выжидают.

Время роста. Время цветов. Время плодов, как положено литературным мэтрам.

В этом смысле ИЛ здорово всех перехитрила! Почти каждый день на свет появляются новые стихи — то три, то сразу пять. Пробиваются, как сквозь асфальт, если вспомнить трудные зимы, болезни, тоску по Семёну Израилевичу, немощь.

И всякий раз чтение нового стихотворения начинается со слов: « Сама не пойму, что получилось...»

* * *

От ИЛ ничего невозможно утаить или отделаться общими фразами.

«Своеобразно — не значит хорошо. Скажи, что тебе в последних строках не понравилось, какое-то слово ведь тебя царапнуло».

Но я лишь первое и самое простейшее сито. Новое стихотворение ИЛ должна прочесть разным людям, проверить на слух. Дочери по телефону, желательно в тот же самый день. По принципу: куй железо, пока горячо. Нескольким близким друзьям, в числе которых Дима Полищук — поэт, верный друг и строгий критик в одном лице.

«Я знаю, когда Диме нравятся стихи, а здесь, если начинаются мелкие замеча­ния, придирки — значит, надо еще подумать.»

Наконец ИЛ отдает новую подборку в какой-нибудь «толстый» журнал, и в таком виде они «застывают». Невидимая миру плавильня, а не просто «весенние цветочки».

* * *

Наконец-то, мне удалось разглядеть на дереве поющую птицу. Такая маленькая, издалека похожа на сухой листик. Но если приглядеться, видно, как напряженно вздымается ее рыжая грудка.

ИЛ говорит: «Мне всегда хотелось рассмотреть птиц вблизи. Но у меня такое плохое зрение, редко получается. Конечно, я видела в клетке канареек и попугаев. Но в клетке — это уже не птица. В Израиле, на прошлой квартире, у меня под окном было полно дроздов, вот их я хорошо рассмотрела и запомнила. Как они поют интересно — захлебываются, чуть картавят. Я когда слушала, все время вспоминала пастернаковскую манеру говорить. Он тоже говорил взахлеб, как-то по-птичьи. И Мандельштама не зря сравнивали со щеглом — из-за особой посадки головы и манеры речи».

* * *

В прошлом году весь день ломали голову над названием нового сборника.

Что только не перебрали: «Новоселья», «Флэшка», «Лопухи», «Дудули-жужули», «Индекс и адресок», «Черноглазая память», «В глубине сосуда», «Озноб», «Переме­щенные годы», «Сквозняк», «Человек предместья», «Скобки рук», «Собеседники» и что-то еще.

Вроде бы все примерно о том, а ничего не подходит. Остановились на названии «Поздний гость». Но потом я заглянула в интернет и узнала, что так называется книга Александра Кабакова. Вскоре на первый план вышло название «Замедленная съемка», но Лене по телефону оно не понравилось. ИЛ стала склоняться к «Ознобу», потом возникла «Мерцалка» — намек на ее мерцательную аритмию.

Вездесущий яндекс подсказал, что в словаре Даля «мерцалка» имеет еще одно значение — ночничок, который чуть теплится.

«Меркнуть, мерцать, меркот (калужское) — сумерки, полумрак, полусвет».

Существует и компьютерный термин, обозначающий особые картинки на экране — мерцалки. Он известен молодежи, кто делает себе сайты и хорошо владеет компьютером. ИЛ понравилось, что сразу и Даль, и продвинутая молодежь, но кому ни скажешь «мерцалка» — ассоциация с чем-то болезненным, сердечным.

Новый поэтический сборник ИЛ назвала: «Птичьи права».

* * *

Заговорили о Марии Сергеевне Петровых — на днях столетие со дня ее рождения.

«Я всегда говорила, что Мария Сергеевна — средний поэт. Уж никак не Тарковский. А Сёма со мной спорил — он любил и защищал своих друзей. И вообще очень о ней беспокоился. Как-то Мария Сергеевна вместе со своей подругой Верой Звягинцевой решила вступить в партию, уже заявление написала. Сёма, когда услы­шал, ужасно рассердился, стал орать на них матом, топал ногами... Это он-то, матом! Мария Сергеевна не стала подавать заявление и потом говорила: «Сёмушка меня спас». Натура была художественная, придыхательная, любила сильных мира сего.»

Наутро ИЛ сообщила: «Мне сегодня снился Сёма, ругался на меня: «Зачем ты так говорила про Марию Сергеевну? Ты же просто не понимаешь!»

Я чуть не поперхнулась, спросила с испугом: «А меня он хоть не ругал?»

«Нет-нет, ничего такого, мы же с ним просто так говорили, в качестве общего анализа.»

* * *

А недавно ИЛ приснился сон, как она встречает за калиткой хромающего Рассадина. Он остановился и сказал: «Давай обнимемся хоть на минутку».

На следующий день гость принес ей книгу Станислава Рассадина с дарственной надписью: «Инне — нежно».

ИЛ относится к своим снам с детской серьезностью, но без лишней мистики. Ей и здесь присуще трезвомыслие.

«Я думаю так: есть реальность, есть сны, а есть третья реальность, которая и есть наше воображение. Мы живем, видим и обдумываем сны — эти две реальности тесно между собой соприкасаются, и потом из этого вырастает искусство».

* * *

Дар импровизации. В юности ИЛ не знала молитв и молилась в храме своими словами, стихами.

«Оля, назови любое слово — только из того, что видишь на столе. Мне нужно этот предмет видеть».

Назвала первое, что попалось на глаза: «сахар». И тут же возникло утреннее стихотворение, где были размышления о сладости и горечи жизни, белый снег, семена, бедный юноша, исполненный каких-то тщетных надежд, еще что-то. Длинное и очень стройное стихотворение. Я пожалела, что у меня не было диктофона, чтобы его записать.

Но ИЛ возразила: «Я бы все равно не дала тебе ничего записывать. Это же просто мои игрушки! Мой феномен пытались изучать, приезжал даже какой-то профессио­нальный психолог... А стихотворение про сахар я уже забыла. Просто хотела тебе показать, как я тогда в юности молилась».