КАКОЙ отдых для души время от времени позволить се­бе приятие действительности! “На помощь! Слова меня съели” — жалоба писателя, всегда считавшего себя рабом, а не хозяином слов. Их подчиненным, а не распорядителем. Но, по правде говоря, разве не испытывают подобное же чув­ство и многие другие авторы, просто у них не хватает смело­сти в этом признаться? Конечно, приятнее воображать себя свободным графоманом, нежели закабаленным писакой!

 

Слова, их выбор, свободное владение ими, их использова­ние, взаимодействие между ними — все это держит писателя в постоянном напряжении. Масса слов столь огромна, что вы­зывает ужас. Доступность слов рождает впечатление полной власти над ними, между тем их безмятежное спокойствие — чистый обман. Ловкие, проворные слова беспрерывно прони­кают в головы писателей и тем легче управляют их сознанием, чем скорее поддаются человеческой логике и размышлениям. В борьбе слова никогда не кричат о своей победе. Они молчат ливы и скромны. Похвалы, связанные с гонкуровскими и но­белевскими премиями, достаются тем, кто пользуется слова­ми. Вы когда-нибудь слышали, чтобы лауреат благодарил слова за сотрудничество?

Писатель, который рассказывает о своей жизни вплоть до финальной встречи с Богом, близок мне лишь но возрасту, да еще нас объединяет любовь к словам и страх перед ними. Вы­пускник Эхоль нормаль, агреже по литературе, лауреат Гон­куровской премии, он участвовал в одной из моих передач “Апострофы”. Не могу сказать, что это мой любимый автор, но все же я решил на некоторое время занять его кабинет, так как пеню его умение играть слешами и понимание того, что и

 

* * *

Итак, мой первый роман издан, и я теперь считаюсь писате­лем. Я заметил, что это повлияло и на мою устную речь. Она должна быть на высоте, то есть соответствовать представле­нию обо мне как о человеке, способном умело сочетать слова, о творческой личности. Слова, вылетающие из моего рта, должны быть достойны тех, что слетают с моего пера. Я боль­ше не могу позволить себе произносить банальности, пошло­сти, общие места. Дело идет о моей репутации, о моем писа­тельском статусе.

Приведу пример. Я обедаю с друзьями. Нам подают бара­нье рагу, весьма аппетитное. Но выразить свое впечатление словами “Удивительно вкусное рагу” я не могу.

Ведь сказать то же самое способны все сидящие за столом. От меня, писателя, ждут, чтобы я охарактеризовал это блюдо одним или несколькими прилагательными более оригиналь­ными, чем вечное “удивительно вкусное” или надоевшее “за­мечательное”. Нужно оценить еду коротко, но необычным образом, употребив слова, которые никогда не пришли бы в голову моим сотрапезникам. Чтобы сразу стало ясно, кто здесь писатель!

И я говорю: “Неопровержимое рагу”.

Или: “Хрестоматийное рагу”.

Или еще лучше: “Бокюзианекое рагу” (всем известен зна­менитый кулинар Поль Бокюз, но кто додумается до такого определения?).

Другой пример. Лето, вся семья на отдыхе. Мы выходим на террасу. Голубое небо, яркое солнце. Кто-нибудь непре­менно скажет: “Какая чудесная погода!” Конечно, чудесная, это же ясно, всем видно, невозможно не заметить. Единствен­ный из всей семьи, кто не может позволить себе произнести “хорошая погода” в хорошую погоду или “идет дождь” во вре­мя дождя, — писатель. Прописные истины, тавтологии, бес­содержательные фразы — все это для него недопустимо.

Между тем высказывать какие-то простые банальные мыс­ли, в сущности, очень приятно и успокоительно. Но я не мог опуститься до того, чтобы пойти по легкой дорожке. Мои слу­шатели (естественно, требовательные) были бы разочарова­ны. А возможно, изумлены. Поэтому я постоянно настороже. Вот уже пятьдесят лет я строго слежу за тем, что говорю, за­прещаю себе избитые слова и фразы, не поддерживаю пустяки.

Ночью со словами тяжелее, чем днем.

Есть слова, с которыми я пытаюсь заснуть, и другие, те, что без моего ведома водворяются в мозгу, пока я сплю.

К первой категории относятся слова, которые я перенес на бумагу, перед тем как сам перенесся в царство сна. Все эти сло­ва я захватил с собой. Не следовало бы, но выгнать их из голо­вы так же невозможно, как выгнать мух из кухни. Слова пере­летают с нейрона на нейрон. Садятся на лобные доли и нахально допытываются: ты уверен, что я то самое слово, кото­рое ты так долго искал? Тебе не кажется, что для твоей сла­денькой прозы я слишком сильное, слишком ученое слово или вообще не подхожу по стилю? Ты меня не перепутал с чем-то другим? Ты уверен, что поставил меня на правильное место?

Все эти вопросы, как будто невинные, приобретают в тем­ноте трагическую силу. Ночью слова подобны гранатам с вы­нутой чекой; пока я пытаюсь заснуть, они разрушают создан­ное днем. Я как ночной господин Журден: помните, он задавался вопросом, не лучше ли “Смерть ваши прекрасные глаза, прекрасная маркиза, от любви мне сулят”, нежели ба­нальное “Прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза сулят мне смерть от любви”.

Наконец я засыпаю.

И тогда в мою бедную голову врываются другие слова. Не знаю, откуда они выскакивают, прячутся где-то у черта на ку­личках, а потом у меня в мозгу начинают ссориться, драться и обзывать друг друга, как школьники на перемене. Вынести это невозможно!

Но случается также, что некоторые слова симпатизируют друг другу, собираются вместе, выстраиваются одно за другим и образуют фразу. И она кажется такой неожиданной, * прекрасной, необыкновенной, что я просыпаюсь. Скорей, 2 скорей записать ее, пока не удрала. Я зажигаю ночник. Это будит жену, она ворчит и протестует.

Прости, лапочка, эта фраза сочинилась сама, во сне. Не записать ее было бы преступлением против литературы.           

И будет как всегда, ты прекрасно знаешь. Утром увидишь, что она ничего не стоит.  

 Нет, нет, эта фраза просто великолепна!     

На моем ночном столике всегда лежит специальный блокнот. Записываю, потом, исполненный блаженства и гордости, гашу свет и снова засыпаю.

Утомительно, очень утомительно. Зато ка­кое моральное удовлетворение!

Ночью со словами тяжелее, чем днем.

Есть слова, с которыми я пытаюсь заснуть, и другие, те, что без моего ведома водворяются в мозгу, пока я сплю.

К первой категории относятся слова, которые я перенес на бумагу, перед тем как сам перенесся в царство сна. Все эти сло­ва я захватил с собой. Не следовало бы, но выгнать их из голо­вы так же невозможно, как выгнать мух из кухни. Слова пере­летают с нейрона на нейрон. Садятся на лобные доли и нахально допытываются: ты уверен, что я то самое слово, кото­рое ты так долго искал? Тебе не кажется, что для твоей сла­денькой прозы я слишком сильное, слишком ученое слово или вообще не подхожу по стилю? Ты меня не перепутал е чем-то другим? Ты уверен, что поставил меня на правильное место?

Все эти вопросы, как будто невинные, приобретают в тем­ноте трагическую силу. Ночью слова подобны гранатам с вы­нутой чекой; пока я пытаюсь заснуть; они разрушают создан­ное днем. Я как ночной господин Журден: помните, он задавался вопросом, не лучше ли “Смерть ваши прекрасные глаза, прекрасная маркиза, от любви мне сулят”, нежели ба­нальное “Прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза сулят мне смерть от любви”.

Наконец я засыпаю.

И тогда в мою бедную голову врываются другие слова. Не знаю, откуда они выскакивают, прячутся где-то у черта на ку­личках, а потом у меня в мозгу начинают ссориться, драться и обзывать друг друга, как школьники на перемене. Вынести это невозможно!

Но случается также, что некоторые слова симпатизируют друг другу, собираются вместе, выстраиваются одно за дру­гим и образуют фразу. И она кажется такой неожиданной, прекрасной, необыкновенной, что я просыпаюсь. Скорей, скорей записать ее, пока не удрала. Я зажигаю ночник. Это бу­дит жену, она ворчит и протестует,

—      Прости, лапочка, эта фраза сочинилась сама, во сне. Не записать ее было бы преступлением против литературы.

~ И будет как всегда, ты прекрасно знаешь. Утром уви­дишь, что она ничего не стоит.

—  Her, нех, ага фраза просто великолепна!

На моем ночном столике всегда лежит специальный блок­нот. Записываю, потом, исполненный блаженства и гордо.

  

 

Утром, едва проснувшись, жадно перечитываю фразу, чьи достоинства ночью разбудили меня. Ох, ну конечно, жена права! Вычурно, претенциозно, никуда не годится.

Ночью все слова, как и кошки, серы.

Ночью меня подстерегает и другая опасность. В спальне стоят книги, большей частью романы и пьесы. Можно поду­мать, что они пассивны и не таят никакого подвоха. Ничего подобного! В них полно зловредных персонажей, всяческих негодяев, преступников, бандитов и прочих гнусных лично­стей, которые, особенно ночью, стараются убежать из под об­ложек, хотя авторы их там якобы заперли.

Этих типов так и притягивают спящие поблизости невин­ные люди. Злодеи забираются в их мозг или под одеяло — спе­циально чтобы вызвать кошмары. Если они к тому же знают, что имеют дело с писателем, собратом знаменитых авторов, вызвавших к жизни их мерзкие личности, их месть оказыва­ется еще более жестокой!

Сколько раз я просыпался весь в поту из-за того, что горло мне сжимали ледяные пальцы статуи Командора!

Я собственными глазами видел, как отравительница Тере­за Декейру из романа Мориака добавляет в мой стакан вина какие-то подозрительные капли. А другая Тереза, Ракен, дья­вольское создание Золя, пыталась утопить меня в моем же бассейне.

Кто спускал мои пижамные штаны, готовясь меня отшле­пать? Злобная мадам Макмиш из повести графини де Сегюр.

Я умолял безжалостного Креона пощадить мою невесту, отважную красавицу Антигону,

Я страдал во тьме, без хлеба и воды, будучи пленником мерз­кого Растапопулоса из приключений Тинтина.

Я был Раскольниковым. Прикончив банкиршу, отказав­шуюся выдать кредит для создания моего стартапа, я бродил по улицам, растерянный, отчаявшийся, изнемогающий под тяжестью своего преступления,

И сколько еще других противных персонажей мучили меня во сне! Придуманная Сименоном вдова Кудер, Тенардье, Мер- со, Фантомах:, маркиза Мертей, Макбет, Атриды, предатель Га- нелон, Носферату, американские бандиты братья Дальтон.

Как неразумно я поступил, допустив в спальню всех этих зловредных типов! Жена тоже страдала от их преступных деяний. Само собой, от них нечего ожидать деликатности по отношению к супруге писателя, Б конце концов, я решился: в спальне больше ни одной книги! Даже Жития святых, даже

героическую эпопею Первой мировой , даже мемуары Шярля де Годдя — все это из спальни вон!

Когда я подвожу итоги своей писательской жизни (около три­дцати изданных книг, не считая брошенных рукописей, мною же отвергнутых глав, вычеркнутых фраз и слов), когда г , я подвожу также итоги своей читательской жизни (сотни и *■ ®§

сотни книг, тысячи журналов и газет), я прихожу в ужас от ко­личества слов, которые прошли у меня перед глазами. Сколь­ко их было — миллионы, миллиарды?

Все эти слова находились в моем распоряжении, были у ме­ня на службе, в моем подчинении. Я мог эксплуатировать их, как хотел. Днем и ночью они удовлетворяли мое любопытство и мои желания, доставляли удовольствие и подстраивались под мое настроение. Прочитанные или написанные, все они принадлежали мне — хотя бы тогда, когда я открывал их в твор­честве коллег или заносил на бумагу сам.

Писатели — деспоты, правящие особым народом, неизме­римо огромным народом слов.

Все это очень мило, но это неправда.

Писатели — не более чем бумажные тигры.

Они вовсе не правят словами. Наоборот, это их террито­рия оккупирована, захвачена, затоплена тысячами крохот­ных существ, то неподвижйых, как пауки, то ползающих, по­добно гусеницам, то бросающихся на людей, как саранча.

Слова заполонили все. Их можно увидеть в татуировках на коже мужчин и женщин. И хорошо, если только на коже! Ведь подчас они разбивают сердце и ударяют в голову. Есть слова, которые ранят, есть те, что убивают. Слова-табу и крепкие слова. Иногда считаешь, что за тобой осталось последнее сло­во, а оно оказывается посмертным.

Разумеется, мы смакуем фразы. Наслаждаемся текстами. Впиваем слова. Пожираем книги. До краев напитываемся словами. Чтение и письмо — наша пища. Но правда в другом: это нас грызут слова, жует синтаксис, пожирает грамматика, глотают книги.     

Что такое роман, биография, автобиография, мемуары, g записки, дневники как не результат поглощения и перевари- | вания человека книгой?

На помощь! Слова меня съели,.. Книги — безжалостные захват­чики. Как полчища улиток в романах Патриции Хайсмит, они взбираются по стенам до самого потолка, застревают на ками­нах, столах, ночных столиках, устраиваются в любом углу, про­никают в шкафы, комоды, сундуки, а если остаются на полу, тут же начинают размножаться, образуя неустойчивые штабеля.

Потому что книги не довольствуются книжными шкафами и библиотеками, где им положено находиться по закону.


Чем больше писатель-читатель стареет, тем больше книги проявляют свою натуру жестоких колонизаторов. Они погло­щают все больше пространства. Между тем никто не замечает их растущей прожорливости, ведь медленное продвижение книг совершается под успокоительным прикрытием культу­ры, при благословении преподавателей, одобрении крити­ков и содействии всех нас, писателей-графоманов, страдаю­щих словесным поносом.

На помощь! Слова меня задушили...

** *

не пил шампанского”. И после этого он умер. Достойно вос­хищения!

Возникает вопрос: должен ли писатель заранее пригото­вить последнее слово, которое произнесет на смертном одре, или положиться на импровизацию? Надо ли заблаговремен­но сочинить свое последнее высказывание, которое, может быть, войдет в историю, или понадеяться на искренность и спонтанность единственного в жизни неповторимого мгно­вения?

Один большой писатель приготовил свое последнее слово за двадцать лет до смерти. Сообщил об этом близким, но, ра­зумеется, не стал раскрывать содержания.

И вот роковой день наступил. Вся семья собралась у посте­ли умирающего в ожидании его заключительных слов. Край­нее напряжение. Впечатляющее молчание.

Наконец великий писатель в последнем усилии приподни­мается и произносит: “Не помню”. И отдает Богу душу.

Родные смотрят друг на друга, смущенные, озадаченные, растерянные. Наконец племянник говорит: “Н-да... Я ожидал большего”.

В последний момент память великого писателя отказала. Да, существует риск забыть фразу, которую лелеял с такой любовью и нежностью...

Невзирая на этот риск, я подготовил три варианта послед­него слова. Выберу в последнюю минуту. Но на случай, если я

 

все забуду, хочу сегодня же сообщить вам о них. По крайней мере, всем станет известно, что я хотел сказать и чего, воз­можно, не скажу.

Это будет: “Вы не знаете, пароль нужен?” Вот так!

Или: “Я надеюсь, у меня еще появится возможность по­дыскивать слова”. Вот так!

А может быть: “Я уношу с собой одно-единственное сло­во — ‘завтра’”. Вот так!

Как видите, все три слова обращены к будущему... Я боль­шой оптимист!

ф * *

И однажды, если Бог существует, я окажусь перед Ним.

Сразу возникает вопрос протокола: должен я приветство­вать Его первым или ждать, пока Он сам обратится ко мне?

Я искал ответ в лучших руководствах. Прочел “Светские обычаи” баронессы Стафф, “Подлинные правила этикета” графини де Буасье, книги о хороших манерах Надин де Рот­шильд.

И представьте себе: ни слова о том, как вести себя при встрече с Богом, ни одного совета, как предстать перед Ним. В головном уборе или без? В галстуке или без? Руки опущены или соединены? Баронесса Стафф, графиня де Буасье и На­дин де Ротшильд не жалеют усилий, объясняя, как размес­тить за столом гостей — академика, архиепископа, посла, гер­цога и министра, но ни словом не упоминают о правилах поведения перед лицом Создателя. Хотя более чем вероятно, что рано или поздно мы предстанем перед Ним, тогда как шансы собрать у себя за столом академика, архиепископа, по­сла, герцога и министра стремятся к нулю...

Пожалуй, я подожду, пока Господь ко мне обратится. И скажет:

Ах, я очень рад вас видеть. Просветите меня по вопросу грамматики. Глагол “довлеть” — он ведь всегда требовал да­тельного падежа: “довлеть кому, чему”. Но теперь обычно пи­шут “довлеть над”. Как правильно?

-т- И так, и так, Господь. Конечно, изначально было “дов­леть кому, чему”. Но люди почему-то стали писать “довлеть над”. Пришлось и это объявить нормой.

Но если первому придется заговорить мне, я скажу:

Господь... Ох... Господь... Господь... (тут нужно выразить

удивление, даже сильное изумление, во всяком случае, некую эмоцию, нужно проявить смущение, разумеется, вполне объяс­нимое, примерно, как Патрик Модиано, когда он отвечает на вопросы журналистов). Господь... оказаться здесь... так стран-

но... Благодарю Вас за все слова... за все слова, которые Вы мне... я их использовал в своих книгах... Но может быть... да-да, может быть... мне следовало... их использовать больше... чтобы больше говорить о Вас, Господь...

Бог читает Модиано. Бог любит Модиано. Бог умен и добр. Но Бог немного постарел.

Поэтому я с удивлением услышу Его обращенные ко мне слова:

— Добро пожаловать, дорогой Патрик Модиано. Все лау­реаты Нобелевской премии по литературе получают входной билет в рай. Гонкуровские лауреаты — нет, я делаю отбор, есть более достойные и менее достойные... А нобелиатам до­рога открыта!

И вот таким образом, поскольку Бог принял меня за Мо­диано, я войду в рай...

Да будет так.