Есть и еще одна социальная проблема: в некотором смысле, сегодня некому писать «Историю будущего», поскольку среди возможных футуристов нет «победи­телей», нет тех, кто считает, что будущие революции вознесут его.

Кто создавал образ будущего в ХХ веке, в эпоху модерна? Если говорить предель­но обобщенно, его создавали городские интеллектуалы. Но именно класс городских интеллектуалов выиграл и численно, и с точки зрения «социальных лифтов» от про­исходящих в XIX-XX вв. трансформаций — от модернизации, индустриализации, ур­банизации и т.д. Разбухание техногенной цивилизации потребовало массовой подго­товки специалистов, технократ стал важнейшей фигурой в госаппарате и бизнесе, наука стала важнейшим источником экономического и военного могущества, влия­ние гуманитариев — писателей, журналистов, идеологов — резко усилилось благода­ря технологиям распространения информации и массовой грамотности. Городские интеллектуалы были настоящими бенефициарами модерна, это был «класс победите­лей». И, по аналогии с известным принципом, согласно которому «историю пишут победители», прогнозы на будущее в ХХ веке также писали победители — причем пи­сали их так, что положение интеллектуалов оставалось непоколебимым.

 

Ученые и инженеры продолжали оставаться ведущими фигурами в футуристи­ческих видениях XX века. «Полдень, XXII век» братьев Стругацких — это прежде все­го рай для интеллектуалов. Ученый там — главная фигура цивилизации, которая начинает выглядеть как гигантская лаборатория — а параллельно этим видениям (и одновременно с ними) создавались неотехнократические теории западных соци­альных мыслителей от Гэлбрейта до Белла.

Класс интеллектуалов мог себя чувствовать победителем на протяжении всего XX века по той причине, что на этом этапе техническое развитие характеризовалось следующей особенностью: трансформации и автоматизации подвергался тяжелый, физический и, говоря шире, рутинный труд, но труд творческий и управленческий оставался почти в неприкосновенности. Руководители, творцы и исследователи прак­тически не знали угрозы «технологической безработицы». В начале 1950-х годов Курт Воннегут пишет антиутопический роман «Механическое пианино», в котором пред­сказывает, что автоматизация лишит сколько-нибудь квалифицированной работы практически все население Америки, но обладатели докторских степеней все-таки сохранят свои менеджерские и инженерные должности.

И вот теперь наступил новый этап: класс интеллектуалов смотрит в лицо той бездне, в которую в ХХ веке смотрели крестьяне, ремесленники, аристократы- помещики, и те, чьи профессии были связаны с гужевым транспортом, — короче говоря, все, чья социальная позиция оказалась ущемленной быстрым развитием цивилизации. Теперь искусственный интеллект, нейросети, новые витки роботи­зации заставляют и квалифицированных интеллектуалов опасаться за свою вос­требованность — тем более что уже появились сообщения о разработке «роботов- журналистов». Одновременно развитие телекоммуникации привело к такому пе­рераспределению финансовых и информационных потоков, что стали вымирать, или, по крайней мере, стагнировать целые индустрии, традиционно бывшие клас­сическим полем трудоустройства городского интеллектуала — прежде всего лите­ратура и пресса.

«Образ будущего» обычно создавался победителем, но победителя нет.

Впрочем, проблема не только у интеллектуалов.

Мы видим, сколь странное впечатление на стороннего наблюдателя произво­дят успехи современной роботизации: они не столько улучшают работу различных систем, сколько вытесняют из них людей. Наилучшим примером здесь могут слу­жить находящиеся в разработке системы беспилотного автотранспорта. Беспилот­ный автомобиль ездит если и лучше обычного, то ненамного — во всяком случае, он остается автомобилем, не превращаясь ни в звездолет, ни в портал для телепорта­ции. И незначительное улучшение качества вождения по своей субъективной, эмо­циональной значимости не будет идти ни в какое сравнение с шоком, который по­родят социальные последствия массового распространения беспилотных машин, начиная от безработицы среди шоферов и кончая массовой заменой личного владе­ния автомобилем различными схемами коллективного пользования.

Итак, сегодня возникают сомнения в том, что будущее окажется «выгодным» для городского интеллектуала и даже вообще для квалифицированного работника, который вытесняется в ряды «прекариата» — людей со случайными временными заработками. То, что квалификация требует постоянной переквалификации, стало уже азбучной истиной, и возникают печальные размышления о физиологических пределах человеческой переобучаемое™.

Но и это не все: поскольку одним из потенциально наиболее перспективных направлений научно-технического развития сегодня считаются биотехнологии, то и получается, что и вообще человек как вид, homo sapiens sapiens, в известной нам форме может оказаться лишним в открывающемся будущем, уступив место преоб­разованному и потерявшему человеческий образ потомству — которое даже не бу­дет потомством в традиционном смысле слова, поскольку могут измениться спосо­бы зачатия, рождения, появления на свет нового организма.

Сегодня место Артура Кларка занял Рэймонд Курцвейл — прогнозы именно этого футуролога пользуются наибольшей известностью. Согласно прогнозу Курцвейла от 2017 года, к 2043 году человеческое тело сможет принимать любую форму благода­ря большому количеству нанороботов, а внутренние органы будут заменять кибер­нетическими устройствами гораздо лучшего качества[1]. Итак, землю населят иные существа, но зачем нам сейчас писать для них образ будущего, раз это будущее — не для нас?

Еще одна проблема, связанная с созданием образа будущего, имеет в широком смысле слова стилистический характер. События в информационном обществе при­обретают такой оборот, что для них уже не годятся традиционные, использовавши­еся для описания будущего нарративные техники, особенно литературные (науч­ная фантастика) и окололитературные. Литературный сюжет — это цепочка связан­ных между собой значимых, крупных в масштабах сюжета событий. Но жизнь со­временного «продвинутого» человека не похожа на литературный сюжет: она слиш­ком многомерна, слишком высокочастотна и слишком микроскопична в деталях. Современные горожане, представители тех слоев, которым, предположительно, и принадлежит будущее, — всего лишь элементы в очень интенсивно функционирую­щей и при этом сложной и многоканальной информационной системе. Они посто­янно привязаны к средствам коммуникации — компьютерам, планшетам, телефо­нам, главные события их дня заключаются в общении, в отправке и получении сооб­щений, при этом таких сообщений очень много, они все короткие и направлены множеству разных адресатов в разных сочетаниях. Современный продвинутый го­рожанин одновременно задействован в разных проектах, его успехи и неудачи опи­сываются множеством числовых параметров — от KPI до рейтингов в соцсетях, как активные члены общества они — прежде всего генераторы информационных сооб­щений. Как об этом можно рассказать, и будет ли это кому-то интересно? «Полдень, XXII век» — роман о прекрасных и сильных людях, а не о гигантской информацион­ной сети с антропоморфными элементами. Для описания происходящего в предпо­лагаемом будущем не годятся традиционные нарративы: тут нужны базы данных, таблица со значением параметров, длинные распечатки разговоров, календари и графики заключенных сделок с указанием их сумм и прочие атрибуты «больших данных». Но «образ будущего», с которым могла бы работать литература, публицис­тика, общественная мысль, политическая идеология, таким образом возникнуть не может. Вырисовывающееся будущее нелитературно и бессюжетно.

Что из всего этого следует? Прежде всего то, что прогресс не «захватывает дух» и не порождает импульсов ни для ужаса, ни для энтузиазма — и менее всего он по­рождает энтузиазм в том, кто должен конструировать образ будущего: в городском интеллектуале. Будущее слишком сложно для популяризации, слишком тревожно для чувства восторга и слишком благополучно для однозначных проклятий. Нынеш­нее технологическое развитие толкает, скорее, к тому, чтобы быть консерватором — но консерватором с нечистой совестью, не способным ни отрицать блага прогресса, ни, с другой стороны, почувствовать его выгоды и найти себе место среди открыва­ющихся перспектив. Говоря проще и грубее: о таком будущем писать не хочется, и если писать, то трудно производить впечатление, поскольку оно не слишком хоро­шо и не слишком плохо, а предполагает субъективно большие социальные издерж­ки при небольшом приращении объективных благ.

Американский юрист Гвидо Калабрези в своей книге «Будущее права и эконо­мики» отмечает, что многие действия не были бы совершены, если бы точно оцени­вались и ставились «на баланс» их моральные издержки — например, негативные чувства, которые чья-то роскошь вызывает у бедняков. Предстоящее нам будущее в глазах его потенциальных провидцев и образотворцев обладает именно такими высокими моральными издержками.