В бывшем Доме политпросвещения Мер­кушкин стоял на сцене — приученные за сем­надцать лет, встречали его затяжными овация­ми и рефлексивно не могли остановиться. А ны­нешнего главу Волкова — жидко, никто ещё не знал, что он за республику готов последнюю ру­баху отдать.

  • .Мы были частью государственного ядра, которое ковалось в Москве... суть этого процес­са тонко понял Владимир Путин. отметив, что тысячу лет назад Русь стояла на пороге государ­ственности. и мордовский народ сделал свой выбор жить и развиваться в общей стране. и все эти века была огромная потребность во вза­имном узнавании друг друга.

А потом голос подал председатель Госсовета Татарстана Мухаметшин:

  • .Мы впервые придумали тысячелетие Казани, но Мордовия пошла ещё дальше — при­думала и раскопала тысячелетие дружбы наро­дов. тем самым еще раз показав себя в интел­лектуальном плане и доказав, что все мы — Рос­сия. Вы построили столько объектов, что мы с завистью смотрим на них и радуемся, что ре­спублика становится лидером Поволжья. По итогам Олимпиады в Лондоне Мордовия заня­ла первое место по золотым медалям на душу населения. Нам с почти четырёхмиллионным населением здесь за вами не угнаться. Ходоки принесли вам международную славу, но я всег­да говорил, что ваш главный ходок — это Нико­лай Меркушкин (и снова рефлекс), который опережает всех на длинной дистанции в феде­ральный центр, где главной наградой являются деньги.

Учайкин продолжал греться на солнышке: идти на пленарное заседание в оперный ему во­все не хотелось, само это здание вызывало у не­го приступ астмы — десятью годами ранее в подвалах Дома политпросвещения были соля­ные комнаты, куда малышню сгоняли лечиться от простуды. Сейчас эта малышня, соль, увы, по-другому нюхает, но вот как были голубями, так и остались — тоже увы. Кинут горсть пше­на — и рады подлететь, да ещё и поворковать от удовольствия, зобы поднатужить... Чай-чай- учай, по голубиному завету поступил, — корил себя Учайкин, — согласился, что да, Тысячеле­тие — и приехал. И теперь не просто наблюдает, а ещё и освещает, а это совсем уж другие ракур­сы. Он, как фотограф, знает, что освещение творит чудеса. Хорошо, что снимает, а не пи­шет — это было бы для него невыносимо: слову он не доверял куда больше, чем изображению. Слова, чтобы правдивы они были, их раздевать надо, а не раздувать. А в газете слово всегда раз­дутое, фальшиво-печатное, приторное, как тульский пряник. Вот что бы он написал? Хо­чешь отстоять свои интересы — скажи, что они общественные. А вы все — купились. Но ведь это и так все знают, зачем про это писать? Хотя, может, и стоит писать, раз произнести вслух не смеют. Не смеют, как его Рина не смела. Его су­меречная, подводная.