У крепостных стен Антиба он быстро превращается в ди­каря, выходит из дома полуголым, катается на велосипеде, упивается красками и ароматами провансальского рынка, ку­пается среди скал, коллекционирует насекомых, в изобилии водящихся в лесах Капа, где царят безлюдье, тишина и покой, приобщается к южной кухне с ее буйабесом и чесночными са­латами, и каждый вечер боязливо вопрошает Банин, будет ли завтра солнечная погода.

 

 

рекомендуем сервисный центр

 

Однако для Никоса и Элени Казандзакисов он все же оста­ется немецким солдатом, чьи товарищи по оружию терзали их родную Грецию. Высокомерный донельзя, Юнгер усугуб­ляет ситуацию, спутав Казандзакиса с другим греком — обита­телем Антиба, Кастанакисом. За ужином, когда автор “Грека Зорбы” произносит пылкую обличительную речь против на­цистских зверств на его родине, Юнгер теряет дар речи. Во­царяется ледяное молчание. Казандзакис неохотно соглаша­ется с тем, что Юнгер как физически, так и интеллектуально личность весьма интересная, но описывает его в весьма неле­стных выражениях: “Худой, подвижный, седоватый. Цинич-. ный и склонный к иронии, очень жесткий — типичный не­мец. Эгоист и остряк. Легко смеется, но только кончиками губ, иронически и недобро”. Банин, считающая Юнгера и Ка­зандзакиса двумя “одинокими существами”, глубоко потрясе­на этим отзывом.

Зато с другим антибским изгнанником-греком, Трассо Кас­танакисом, Юнгер ладит превосходно. Правду сказать, Кастанакис — полная противоположность его другу Казандзакису, чей стоицизм и яростное стремление к абсолюту он не принимает всерьез. Францисканская бедность и буддистская атараксия ровно ничего для него не значат. Он любит жизнь как истый эпикуреец, наслаждается всем, что видит, шутит и шалит, как школьник. В его обществе Юнгер хохочет от ду­ши. Они обмениваются кухонными рецептами и готовят друг другу лакомые блюда. Бывший солдат, не согнувший го­ловы под огнем пушек и пулеметов, сдается перед аппетит­ным жаром буйабеса, которым потчует его Кастанакис. Не­меркнущее воспоминание об этом угощении он сохранит на всю жизнь.

Антиб стал возвращенным раем для этого немца, влюбившегося, как Гёте, в Средиземноморье. Он изливает самые яркие свои впечатления в “Антибском полудне”; этот текст, напоенный одинокой радостью, позже войдет в его “Одинокого созерцателя”.                                                                                   

Обитателям виллы “Манолита” в конце концов надоедает неудобное расположение комнат и удаленность от парка Сарамантель. В 1953 году Никое и Элени приобретают неболь­шой трехэтажный домик в старом городе — № 8 по улице Ба-Кастеле. В июне 1954-го Казандзакисы переезжают в этот “Koukouli” (кокон), малюсенький, как спичечный коробок. Никое располагается на втором этаже с балконом, увитым ви­ноградными лозами, откуда видно море; здесь он пишет и принимает посетителей, которые держат его в курсе того, что о нем пишут и говорят. Из-за нескольких страниц “Капи­тана Михалиса” греческая церковь решила предать его ана­феме. Ватикан, не желая отставать, наложил запрет на его “Последнее искушение”. Никое пишет из Антиба своему вер­ному другу Панделису Превелакису: “Неужели Греция так низко пала в интеллектуальном и моральном отношении, что считает меня низким, бесстыжим предателем? Я думаю, хри­стианская церковь изгонит меня из своих пределов; что ж, я испытываю радость, гордость и чувство великой свободы; мне приятно видеть, как они атакуют и изничтожают мою тень”.

“Тень”... именно это слово напрашивается теперь при ви­де истаявшего Никоса Казандзакиса, уже почти бессильного сопротивляться болезни. Тем не менее он находит в себе си­лы написать, сидя лицом к морю, еще две книги, такие же прекрасные, как и все предыдущие, — “Ассизский бедняк” и незабываемое “Письмо к Греку”, духовное завещание, истин­ная вершина его творчества. Он умирает 24 октября 1957 года, через два дня после того, как происки греческого прави­тельства помешали присуждению ему Нобелевской премии. Зато Юнгер, этот бессменный часовой века, сломится под тя­жестью прожитых лет только 27 февраля 1998 года, отдав Бо­гу душу в возрасте ста двух лет и десяти месяцев!

А тогда, в пятидесятые годы, нескончаемая вереница пи­сателей пользуется щедрым гостеприимством Флоренс Гульд, которая радушно открывает перед ними, по первой же просьбе, двери “Вижй”, маленького особнячка в неоготическом стиле, построенного в 1912 году в Жуан-ле-Пене одной англичанкой, пылкой почитательницей Вальтера Скотта. Здесь живут — работая или бездельничая — Пьер Бенуа, Жан Полан, Марсель Жуандо, Анри Тома, Жюль Руа (последний называет Флоренс “жестокосердной женщиной, коллекцио­нирующей любовников, как картины или комнатных соба­чек”), Доминик Ори, который тайком дарит ей с посвящени­ем единственный экземпляр “Златой истории”, не говоря уж об Андре Жиде, позволившем себе весьма вольно флирто­вать с двумя местными юношами. Полагая себя надежно за­щищенным своей Нобелевской премией, он мало беспокоится о последствиях. Нужно ли объяснять, что именно Флоренс удержала его от рокового шага. К этой интимной компании примыкают и другие писатели: в “Вижи” по-соседски наведы­вается Кокто; Одиберти, лишившийся пристанища на пре­красной антибской вилле, охотно пользуется гостеприимст­вом хозяйки; Доминик Ролен становится пансионером отеля. Многие еще приедут сюда. Флоренс Гульд, обаятельная, энер­гичная, простая и безгранично щедрая, превращает Жу- ан-ле-Пен в интеллектуальную столицу — увы, эфемерную, как все, что касается интеллекта. Флоренс Великодушная, как ок­рестил ее Джеймс де Кокет, ушла из жизни 18 февраля 1983 года, унеся с собой целый мир, о котором мы бесконечно со­жалеем, — я имею в виду тех из нас, кому выпало счастье знать эту нашу, действительно великодушную, хозяйку и повели­тельницу.

В некотором роде Большая литературная премия города Антиба имени Жака Одиберти, утвержденная в 1989 году, продолжает традицию, чьей щедрой и пламенной вдохнови­тельницей была Флоренс Гульд. “Вижи” больше не существу­ет, но “Зеленые дубы” и “Eden Roc” ежегодно принимают множество писателей, членов литературных жюри, лауреа­тов или просто почетных гостей; здесь побывали Мишель Деон, Луи Нюсерй, Рауль Милль, Мишель Мор, Морис Дрю- он, Жан-Кристоф Рюфен, Жан-Филипп Арру-Виньо, Ма­ри-Луиза Одиберти, Лоренс Даррелл, Жак Лакарьер, Жак­лин де Ромильи, Патрик Ли Фермор, Ориана Фаллачи, Фелисьер Марсо, Альбер Коссери, Фернандо Аррабаль, Ан­тонио Табукки, Доминик Фернандез, Жан Распай, Амин Маалуф. Все они сделали бы честь двору королевы Флоренс, чья восторженная улыбка, чудится мне, временами озаряет эти дружеские современные агапы.

 

рекомендуем сервисный центр

 

И, наконец, коротко о моих дорогих англичанах, этих веч­ных Робинзонах, удалившихся от Альбиона и, однако, остаю­щихся такими стопроцентными британцами, что не устаешь восхищаться железной невозмутимостью соотечественников старика Селкирка, вдохновившего Дефо на его знаменитый роман.

В Антибе бывали проездом Арнольд Беннетт, Норман Ду­глас и Сомерсет Моэм; этот последний останавливался в “Гранд-отель дю Кап”, атмосфера которого вдохновила его на саркастическую новеллу под названием “Три толстых дамы из Антиба”.

Приступ астмы и эмфизема помешали Лоренсу Дарреллу приехать и лично получить литературную премию, которую мы ему присудили; автор “Александрийского квартета” написал мне по-французски послание, которое я бережно храню до сих пор: “В возрасте примерно пятнадцати лет, пишет Дар­релл, — мне довелось посетить ваш прелестный город; я со­провождал туда свою тетушку Мюриэл, единственную респек­табельную особу среди прочих моих теток. Ницца и Антиб славились в те времена великолепием своих парков. Моя те­тушка желала любой ценой раздобыть черный пион для своей цветочной коллекции. Она готова была пойти на кражу и да­же привезла с собой для этой цели садовую лопатку. И хотя, как вы догадываетесь, тетя не была профессиональной воров­кой, она, подобно множеству респектабельных дам того вре­мени, абсолютно теряла голову при виде цветочных клумб. К великому счастью, мы так и не нашли черных пионов, что из­бавило мою тетушку от совершения преступного деяния. Од­нако эпизод этот запечатлелся в моей памяти наряду с любо­вью к цветам, как к величайшим драгоценностям, достойным похищения. Я никогда не забуду эти минуты, и даже сейчас, при всяком упоминании Антиба, вижу все так ясно, словно это было только вчера... Следующая поэма, которую я напишу, бу­дет посвящена Антибу”. Увы, смерть не позволила ему осуще­ствить этот замысел. Ларри ушел в райские кущи, где его встретят Жюстина, Клеа, Маунтлив и Балтазар1.

Не могу не упомянуть в этой пестрой веренице еще две в высшей степени противоречивые фигуры —• Грэма Грина и Энтони Бёрджесса, поскольку имел честь дружить с ними обоими.

В 1946 году Грэм Грин проводит несколько дней в Анти­бе, по приглашению своего друга, кинопродюсера и режис^ сера Александра Корда, у которого стоит здесь, в порту, ях­та. Маленький городок очень нравится ему. Он собирается купить домик за крепостной стеной. Эта мысль вновь по­сещает его, когда друзья, с которыми он познакомился в Аф­рике, поселяются в Жуан-ле-Пене. В 1961 году врачи пред­писали ему теплый климат, чтобы залечить остатки пнев­монии, подхваченной в России, и он принимает решение каждый год проводить два зимних месяца в году в Антибе. Затем, утомленный бесконечными переездами между Англи­ей и Лазурным Берегом, автор “Силы и славы” покупает не­большую квартирку на пятом этаже “Residence des fleurs”2 на улице Пастера и переселяется туда из Лондона в декабре 1966 года.

 

  1. Персонажи книг Лоренса Даррелла (1912-1990).

 

 

В течение последующих двадцати пяти лет Грэм будет пи­сать здесь, сидя лицом к морю и к Фор-Карре, обязательные триста слов в день (иногда больше, иногда меньше) своим мелким неразборчивым почерком; в результате рождаются интереснейшие, увлекательные книги, такие как “Одолжите мне своего мужа!”, где действие двух первых новелл, изыскан­но-аморальных, происходит в “Ройял-отеле” и в ресторане “У Феликса”, а также “Путешествия с тетушкой”, “Часть жизни”, “Почетный консул” (который он считал своим лучшим рома­ном), “Человеческий фактор”, “Пути спасения”, восхититель­ный “Монсеньор Кихот”, “Капитан и враг” и другие.

Его высокую, чуть сутулую фигуру часто можно было уви­деть возле газетного киоска на улице Обернон или за окном ресторана “У Феликса”, где он почти всегда обедал, увлечен­но читая книгу или беседуя с бесчисленными посетителями, невольно вызывавшими вопрос: к какой части многослойной жизни бывшего секретного агента они могли иметь отноше­ние? Перед тем как покинуть “Residence des fleurs” и уехать в швейцарскую клинику, где он умер 3 апреля 1991 года, Грин признался одному из друзей: “Я был счастлив в Антибе, это единственный город, в котором я мог жить”.

Энтони Бёрджесс не был обитателем Антиба. Своим ме­стом жительства он выбрал Монако. Но, несмотря на это, я объединяю его и с Грэмом, и с Антибом. Уже не помню, под каким предлогом я пригласил их обоих в Кап. Но вот передо мной лежит фотография, сделанная в “Eden Roc”: Грэм чуть заметно улыбается своей скупой, недоброй улыбкой, а Бёрд­жесс, с взлохмаченной шевелюрой, позирует, держа на виду, между пальцами, свою вечную тонкую сигару; я же, стоя меж­ду ними, выгляжу вулканологом, с нарочитой беззаботностью следящим за опасными дымками, возвещающими скорое из­вержение.

Трудно поверить, что Ривьера была слишком тесна для двоих таких “священных чудовищ”. Тем не менее Грэм и Эн­тони искренне ненавидели друг друга и встречались крайне редко. Марксист, конечно, объяснил бы эту вражду классовы­ми различиями. Этнолог постарался бы доказать, что Грэм, этот чистокровный британец, был приверженцем литот и эв­фемизмов, тогда как Энтони, более чем наполовину ирлан­дец, очень любил, потехи ради, изображать фигляра и пус­каться на самые рискованные лексические эскапады. Они были литературными антиподами: первый молился на Генри Джеймса, второй — на Джеймса Джойса. Грэм утверждал, что книги Энтони невозможно читать без словаря под рукой; он крайне подозрительно относился к лексическим вывертам и

 

словоизвержениям своего младшего собрата по перу, а экс­курсы этого последнего в область науки казались ему и вовсе не внушающими доверия. И хотя оба они были католиками, даже религия разделяла их. Энтони очень нравилось заяв­лять, что он родился католиком, тогда как Грэм был новооб­ращенным, со всей сопутствующей этому теологической нетерпимостью; Бёрджесс обвинял Грина в том, что тот ис­поведовал янсенизм и в глубине души остался янсенистом.

Даже внешне они были совершенно разными. Грэм, похо­жий на стареющего Гэри Купера, со своей полуулыбкой в уголке рта и скупыми жестами, напоминал обманчиво спо­койный остров. Энтони же, всегда растрепанный, с бурной речью и бешеной жестикуляцией, был подобен циклону, все сметающему на своем пути.

И все же я соединяю их в одном общем воспоминании. Разве не были они оба, наряду с Казандзакисом и Даррел­лом, самыми знаменитыми литераторами, так и не получив­шими Нобелевской премии, каковой факт лишь доказал уп­рямую непоследовательность Нобелевского комитета по литературе!

Оба они любили Францию, а еще больше — свободу, кото­рую обрели, бежав из Англии. Этого им не простили до сих пор, если судить по ядовитым насмешкам в адрес Грэма Гри­на; я уж не говорю о той пренебрежительной жалости, с кото­рой ныне говорят о книгах Энтони Бёрджесса в некоторых лондонских литературных кружках. И тот и другой были одержимы постоянством зла. “Нашей страстью было стрем­ление балансировать по самому краю сущего”, — говорил Грин, цитируя Браунинга. И каждый из них описывал на свой манер “человека последних дней”, возвещенного Ницше.

Последние представители славной когорты англоязыч­ных писателей, которых Лазурный Берег в целом и Антиб в частности могут с гордостью назвать в числе своих гостей, так и не нашли достойных последователей на берегу этого “животворящего моря, исторического будущего человечест­ва”, о котором Бёрджесс говорит нам, что оно воплощает в себе, еще и сегодня, последнюю надежду людей.

Я вдруг понимаю, что список тех, кто ушел из жизни и кто был мне дорог, снова удлиняется: пока я писал эти строки, к Рене-Жану, Грэму и Энтони присоединился Луи Нюсера, по­гибший год тому назад под колесами автомобиля на дороге в Каррос.

Вспоминаю, как он стоял у ворот отеля “Зеленые дубы” в мерцающем, наподобие светлячка, спортивном костюме, держа за руль свой велосипед, с широкой сияющей улыбкой.

 

рекомендуем сервисный центр

 

Он приезжал, чтобы обнять нас, рассказать историю, услы­шанную тем же утром, и выпить стакан воды. Проходя по паркету отеля, он ковылял, как краб, стараясь не поцарапать полировку шипами спортивных башмаков. Однажды он ска­зал мне: “Кончено, больше я в Кап не приеду. Машины носят­ся как сумасшедшие, ездить на велосипеде стало слишком опасно”.

Вспоминается мне, как одним дождливым мартовским ве­чером 1984 года несколько преданных друзей Жака Одибер- ти собрались на улице Сент-Эспри, чтобы отдать долг его па­мяти и открыть мемориальную доску на стене дома у крепостной стены, где он родился. Нюсера произнес самую прекрасную свою речь, настоящую речь антибца, чьи заклю­чительные слова вполне в его характере, ибо он не ждал от будущего ничего хорошего; эти слова постоянно всплывают в моей памяти: “Должны ли мы быть счастливы, видя эти знаки признательности города? Без сомнения. И все же нас гнетет ностальгия, словно, что бы мы ни делали, печаль всегда ос­тавляет за собой последнее слово”.