6

В Минске внешне все вроде оставалось по-старому, однако в умах тоже происходили изменения.

  • Перехожу в католики, — сказал мне Алесь Гайворон.

Мы сидели в баре «Ромашка», потягивая «Казачок» — водку с апель­синовым соком.

За время, пока мы не виделись, Алесь погрузнел, превратившись в местечкового дядьку, у которого в жизни остался один интерес — прак­тический.

  • Почему не в униаты? — спросил я.

Лет пятнадцать назад мы с ним всерьез изучали проблемы униатства в Беларуси. Что было бы, если бы в Северо-Западном крае действительно возобладали последователи Иосафата Кунцевича, которого утопили в За­падной Двине взбунтовавшиеся витебчане? Беларуси сегодня надо было выбираться на свой шлях, но никто не знал, как это сделать.

 

  • Надо переходить под сильную руку, — устремил взор вдаль Алесь.

С годами он все чаще стал пользоваться преимуществом своего ро­ста. Смотря поверх голов вдаль, ты поневоле возносишься над окружаю­щими.

  • Почему не под московскую?
  • Дак Европа же.

Я покивал головой. Европа была сильным искушением. Короли, канц­леры, магистры, Ротшильды с Рокфеллерами, а над всеми ними Мон­бланом возвышается папа римский. Это зрелище могло очаровать кого угодно.

  • И когда собираешься креститься?
  • Уже, — веско сказал Алесь.
  • Да ну? — удивился я. — In nomine et patria, et filia, et sancta simp- licia?*

У Алеся отвисла челюсть, и его взор сполз с горних высей на грешную землю.

  • Ты тоже наш? — потрясенно спросил он.
  • Не помнишь, как я латынь сдавал?
  • Нет, — помотал головой Алесь. — Я на журфаке учился.
  • Журфак любой идиот осилит, — вздохнул я. — А у меня был Бень- ямин Айзикович.

Мне казалось, что историю про латынь помнят все мои друзья, — ан нет. «Вот так и о каждом из нас позабудут потомки», — подумал я.

Латынь мы изучали на первом курсе, и после второго семестра у нас был даже не экзамен, а обыкновенный зачет. Но здесь следовало учесть, что преподавателями латыни у нас на филфаке были глубокие старцы Мельцер и Пильман.

Моим учителем был Беньямин Айзикович Мельцер. Это был носа­тый согбенный еврей, окончивший Ягеллонский университет то ли в тридцать шестом, то ли в тридцать седьмом году. Перед войной он эми­грировал в Советский Союз и вот уже сорок лет преподавал на юрфаке римское право, а на филфаке латынь. Несмотря на Мафусаилов воз­раст, а может, как раз из-за него Беньямин Айзикович интересовался исключительно девушками. Он вызывал к доске какую-нибудь Ленку Коган, у которой ноги начинались от ушей, и ходил вокруг нее как кот возле сала, пока та стучала мелом, записывая: «Sic transit gloria mundi». Афоризмы Беньямин Айзикович всегда подбирал соответственно мо­менту.

Ребят он практически не замечал, но со мной вышла промашка. Ко мне из Киева в гости прилетел одноклассник Санька. Мы с ним распи­ли бутылку вина, погуляли по городу и зашли на филфак. Саня захотел лично осмотреть заведение, в котором учится его лучший друг. Мы так громко обсуждали в коридоре занюханность этого самого заведения, что дверь одной из аудиторий распахнулась, и на ее пороге вырос Беньямин Айзикович.

Оказалось, что занятия по латыни в этот день проходили именно в моей группе. И Беньямин Айзикович меня узнал. Точнее, ему подсказала Ленка, выглянувшая вслед за ним из двери.

  • Кожедуб? — удивилась она.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа? (лат.)

  • Вот он Кожедуб? — показал на Саню пальцем, таким же крючкова­тым, как и его нос, Мельцер.
  • Второй.

Врать Ленка не умела, но первокурсникам это простительно.

  • И он из нашей группы? — уточнил Беньямин Айзикович.
  • Да.
  • Заходите, — пригласил меня в аудиторию учитель.

Но мы с Саней, толкая друг друга, постыдно бежали.

На всех последующих занятиях по латыни я забивался в самый даль­ний угол аудитории, но Беньямин Айзикович уже запомнил меня. К доске не вызывал, однако всякий раз удовлетворенно кивал, обнаружив меня в задних рядах. Роль кота, скрадывающего мышь, нравилась ему ничуть не меньше, чем охотящегося за салом.

В первый раз на зачете он меня даже не стал спрашивать.

  • Идите готовьтесь, — небрежно махнул он рукой. — Латынь надо не прогуливать, а учить!

Во второй раз он недолго послушал меня, склонив голову набок.

  • Нет, это еще не настоящая латынь, — сказал Мельцер. — Произ­ношение не то.

У самого Беньямина Айзиковича произношение было как у обычного местечкового еврея: «цивилизацья», «канализацья». А может, здесь сказы­валось влияние польского языка, Мельцер его тоже знал.

В третий раз я сдавал вместе со всеми двоечниками курса, которых на­бралось около десятка. Зачет получили все, кроме меня.

  • Приходите тридцать первого на юридический факультет, — сказал Беньямин Айзикович. — Знаете, где юрфак?
  • Знаю, — сказал я.

В спортзале юридического факультета я занимался в секции вольной борьбы, но говорить об этом Мельцеру отчего-то не стал. Я догадывался, что латынь и вольная борьба плохо сочетаются.

  • Юристы там будут сдавать римское право, — кивнул Мельцер.
  • Тоже двоечники? — догадался я.
  • Конечно, — вскинул на лысину мохнатые брови Беньямин Айзико­вич. — Постараюсь до двенадцати всех отпустить.

Это был мой первый экзамен вечером тридцать первого декабря. Сам Беньямин Айзикович этот день праздничным, видимо, не считал.

«Заочники», — подумал я, оглядывая товарищей по несчастью.

Все они были старые, лысые и пузатые. По привычке я устроился в заднем ряду аудитории.

Беньямин Айзикович начал с юристов, которые не знали не только римского права, но и русского языка. Они стояли перед ним как соляные столбы с вытаращенными глазами.

  • Приеду домой и сразу подам рапорт на увольнение, — прошептал студент, сидевший рядом со мной.
  • Милиционер? — спросил я.
  • Замначальника райотдела.

У него отвисли брюхо и челюсть, а глазки округлились до размеров пуговицы на пиджаке. Я не удивился бы, если бы под пиджаком у него об­наружилась кобура с пистолетом, но здесь ему не помог бы и пистолет.

«Впрочем, можно застрелиться», — цинично подумал я.

  • Ладно, — поднялся со своего места Беньямин Айзикович, — юри­сты римского права не знают. Прискорбно, но это факт. Теперь давайте послушаем, как знают латынь студенты-филологи.

Соляные столбы в аудитории мгновенно превратились в шаловливых отроков. Мой сосед достал из кармана носовой платок, вытер им багровое лицо и громко высморкался. Об увольнении из органов, похоже, он уже не помышлял.

Тяжело вздохнув, я повлекся к ритору. Он походил на изголодавшегося грифа-стервятника, которому не терпится вскочить на жертву, пробить мощным клювом чрево и потянуть из него кишку.

Латынь у меня отскакивала от зубов. Я склонял, спрягал и сыпал афо­ризмами: «Доколе же ты будешь, Катилина...»

Юристы хохотали как припадочные. Вероятно, я им казался кем-то вроде Карцева, выступавшего в университете на прошлой неделе. «Ты не кассир, Сидоров, ты убийца!»

Не смеялся один Беньямин Айзикович, и это сильно беспокоило.

  • Стоп! — наконец поднял он руку. — Несите зачетки. Всем по тройке.
  • А мне? — Голос у меня внезапно сел.
  • Зачет в ведомость я вам поставил еще на прошлой неделе, — удив­ленно посмотрел на меня Мельцер. — Надо было спросить в деканате. Давайте зачетку.

Только теперь я узнал истинную цену издевательствам.

Беньямин Айзикович расписался в зачетке и протянул ее мне.

  • Начало одиннадцатого, — сказал он. — Может быть, еще успеете к столу. Вы хорошо бегаете?

С этого дня я стал любимым учеником Беньямина Айзиковича. При встрече он хватал меня цепкими пальцами за рукав пиджака и не отпу­скал, пока я не отчитывался об успехах, включая спортивные.

  • Очень хороший мальчик, — говорил он окружающим. — А как знает латынь! Приходите ко мне домой, я вам покажу манускрипт, который еще никому не показывал. Знаете, о чем он?
  • О пользе образования, — кивал я.
  • Вот! — поднимал вверх указательный палец Беньямин Айзикович. — Даже современного студента можно научить латыни.

Гайворон не знал ни самой латыни, ни того, как я ее сдавал.

  • А еще католик, — сказал я.
  • Говорят, нам дадут ксендза, который будет служить на белорус­ском, — снова стал смотреть поверх моей головы Алесь. — В Православии таких попов нет.
  • А нам и не надо, — хмыкнул я. — Сегодня иду на банкет по случаю Дня славянской письменности.

Это был сильный удар по конфессиональным убеждениям Гайворона. Как бы торжественно ни звучали мессы в костеле, им все-таки было дале­ко до православных треб. Я уж не говорю о банкетах.

  • Где накрывают? — спросил Алесь.
  • В «Юбилейке», — сказал я.

Это была наша любимая гостиница. Студентами мы с Алесем жили в общежитии на Парковой и частенько заглядывали в интуристовскую гостиницу «Юбилейная». В баре на втором этаже там было полно валют­ных проституток, но нам это не мешало. У Алеся среди них были даже подружки, чему я, признаться, тогда завидовал.

И вот я иду на банкет в «Юбилейную», а Г айворон, вероятно, к ксендзам.

  • Quod licet Jovi non licet bovi*, — сказал я.
  • Чего? — покосился на меня Алесь.

Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку (лат.).

Он всегда подозревал меня в гордыни, и небезосновательно. — Да так, — сказал я. — Выучишь латынь — узнаешь.