7

День славянской письменности отмечался в Минске с размахом. Гос­тей из всех славянских стран возили по памятным местам, их благослов­лял в кафедральном соборе митрополит Филарет, в последний день празд­нования в банкетном зале «Юбилейной» были щедро накрыты столы, и все это говорило лишь о том, что не все ладно в Датском королевстве.

Я сам одной ногой был в Москве, но второй еще оставался в Минске. Да, обмен квартиры произошел, я сдал документы на прописку в паспорт­ный стол на Арбате, но друзья все-таки оставались здесь. Никуда не де­нешь и пять книг на белорусском языке, которые вышли в издательстве «Мастацкая лтгаратура».

 

  • Новые издашь, — сказала мне в храме жена. — Смотри, Крупин.

Автор нашумевшей повести «Сороковой день» истово бил поклоны

перед иконой. Вообще, бросалась в глаза некоторая исступленность в по­ведении многих гостей. Хозяева взирали на происходящее с плохо скры­тым изумлением. Здешняя номенклатурная элита, как мне представля­лось, сплошь состояла из председателей колхозов, бывших и нынешних, из среды которых и протолкался на самый верх будущий лидер нации. Ждать уж оставалось недолго.

А пока в банкетном зале стреляло шампанское. С соседями по столу я беседовал о великолепии русского слова, объединившего не только сла­вян, но и ордынцев с тунгусами.

  • Искусства лучше всего развиваются в империи, — заключил я.

Мои соседи за столом умолкли. Слово «империя» не понравилось ни

одному из них.

  • Империи уже не будет никогда, — сказал сосед справа.
  • Жрать и так нечего, а тут империя, — согласился с ним сосед слева.

Я посмотрел на стол, который ломился от этой самой жратвы.

  • Но тогда и искусства погибнут, — сказал я.

Они уставились на меня не просто как на идиота, а как на больного идиота.

  • Да этого искусства у нас девать некуда, — гоготнул тот, что справа.

Я понял, что от письменности мои соседи далеки. «На банкетах это

бывает», — подумал я.

  • В Литве русский язык никто не учит, — сказал левый сосед. — На­ши хлопцы давно на их немлабают.

«Это что же за хлопцы?» — взглянул я на соседа.

Так и есть, искусствовед в штатском. Успел я или не успел что-нибудь ляпнуть? Наверное, успел. Но на банкетах они не всегда на работе...

  • Так, владыка по столам пошел, — подобрал живот сосед справа, вероятно старший. — Давай к нему!

Они взяли по фужеру с шампанским и бодрым шагом направились к Филарету. Тот чокался с писателями за соседним столом.

Владыка, впрочем, ловко обогнул моих собеседников и направился прямиком к нам.

  • С праздником! — чокнулся он сначала с Аленой, затем со мной.

Глаза его смеялись. Мне стало хорошо, будто иерарх только что благо­словил меня. А может, он и вправду благословил.

  • За искусство! — отсалютовал я соседям, стоявшим наподобие часо­вых у Мавзолея.

Они сделали вид, что меня не знают. «На работе», — понял я.

  • А здесь много классиков, — сказала Алена. — Михалкова что-то не видно.
  • Распутин приехал?
  • Должен быть.

Она завертела головой.

  • «На лучшее надеемся мы зря, когда Распутин около царя», — про­цитировал я эпиграмму ее отца.
  • Здесь папа не прав, — нахмурила бровки жена.

В такие минуты с ней лучше не спорить, да я и не собирался. Меня больше интересовали белорусские классики. Как они себя поведут в но­вых условиях? На последнем съезде Максим Танк сложил с себя полно­мочия председателя правления Союза писателей, его место занял Василь Зуёнок.

Я Василь Васильевича знал еще по журналу «Маладосць». Это был хо­роший человек, но, как говорила наша машинистка Лариса Петровна, не умел писать. Она имела в виду не стихи, а приказы по редакции. Их она переписывала по собственному усмотрению, и, как правило, значительно улучшала.

А в качестве руководителей Союза писателей Танк и Зуёнок были для меня одинаковы.

Еще во время работы на телевидении мне довелось записывать встречу депутата Верховного Совета республики Максима Танка с избирателями в Островце. Там народный поэт Максим Танк был Евгением Ивановичем Скурко, как в паспорте. Мало кто, кстати, знал, что Танком он стал не от танка, давящего врага, а от японского стихотворения — танки. Но, со­гласитесь, Максима Танка для белорусского уха звучала не очень хорошо, и он стал Танком.

Съемочная группа состояла из кинооператора, звукорежиссера, двух осветителей и меня — редактора. Мы приехали в местный Дом культуры. Оператор установил на треноге камеру, звукорежиссер Танечка водрузила на трибуне микрофон. Осветители быстренько поставили на сцене софи­ты, и один из них тут же умчался в магазин за пивом. Осветители в нашем телевизионном братстве были единственные, кому дозволялось выпивать, негласно конечно. Я в основном глазел на Танечку. Для звукорежиссера она была исключительно хороша.

Зал на пару сотен мест быстро заполнился. Народ сидел хмурый, не­многословный: у всех, как говорится, хозяйство, а тут волынка часа на два, а то и на все три. Депутат Верховного Совета, конечно, большой человек, но свинью не накормит. Да и корову не подоит, если уж на то пошло. Люди сидели, мрачно разглядывая пустую сцену.

  • Приехали! — подскочила Танечка и помчалась к трибуне проверять микрофон.

«Коза!» — качнул я головой.

Резвые ножки Танечки определенно были из другого спектакля.

Осветители включили софиты. Ребята тоже были излишне веселы, но здесь хотя бы понятно почему. Я слышал звяканье пивных бутылок за кулисами.

Товарищ из райкома партии представил публике народного поэта, и Евгений Иванович принялся бодро читать доклад по бумажке. Для него это было привычное дело. Впрочем, и островецкие избиратели не сегодня на свет появились. Кто дремал, кто пялился в потолок, парочка ветеранов в первом ряду, приставив ладонь к уху, напряженно слушала.

И вдруг один из софитов, стоявших за спиной Танка, с грохотом взо­рвался. Евгений Иванович присел, втянул голову в плечи, но читать до­клад не перестал. В свете второго софита, стоявшего поодаль и направ­ленного в зал, слова на бумаге были едва различимы, но Максим Танк не сдавался. Все-таки он был проверенный боец.

Оператор делал мне судорожные знаки — картинка в кадре оставляла желать лучшего. Я это прекрасно понимал, но сделать ничего не мог.

Однако ситуация разрешилась сама собой. Второй софит тоже не вы­держал напряжения и взорвался. Зал погрузился в темноту.

  • Со звуком хоть все в порядке? — наклонился я к уху Танечки.
  • Лучше, чем всегда! — выдохнула она.

Я подумал, что в кромешной темноте никто не заметил бы поцелуя, если бы таковой случился. Танечка, видимо, тоже подумала о чем-то по­хожем, потому что вздрогнула и прижалась ко мне.

Однако какие поцелуи в роковой час? А он был именно таким — ро­ковым. Встреча народного поэта с избирателями уже стояла в телевизи­онной программе.

  • Полный пипец! — шепнул я в ухо Танечки.

Она хихикнула.

  • Пойду разруливать, — сказал я. — А ведь так хорошо все начина­лось.
  • Я тоже подумала, что...

Танечка замолчала.

В зале зажглась люстра. При ее свете кое-что можно было разглядеть, но для записи на кинопленку освещения катастрофически не хватало.

Евгений Иванович снова начал героически сражаться с текстом на сво­их бумажках. Что-то, наверное, он знал по памяти, однако не цифры еже­дневных надоев. И не центнеры собранного картофеля.

Товарищ из райкома, сидевший в президиуме, поднялся и постучал пишущей ручкой по графину с водой.

  • В связи с непредвиденными обстоятельствами встреча с народным депутатом отменяется, — сказал он. — Вернее, переносится. О чем будет объявлено дополнительно.

В зале с воодушевлением зааплодировали. Это был настоящий подарок небес для жителей Островца.

Я двинулся к Максиму Танку, который с нескрываемым облегчением собирал в стопочку бумажки.

  • Евгений Иванович, у нас только один выход — записать выступле­ние в студии, — сказал я.
  • А вы кто? — покосился на меня народный поэт.
  • Вообще-то прозаик, но здесь редактор телевидения, — повесил я голову.
  • Это ваши тут все повзрывали?
  • Мои...
  • У меня такого даже при белополяках не было, — оглянулся на това­рища в президиуме Танк. — Начальство небось по головке не погладит?
  • Выговор обеспечен, — согласился я.
  • Ничего, я позвоню Геннадию. Когда, говорите, запись?
  • Как только согласуем время, я сообщу.

Голос у меня дрогнул. Звонок Максима Танка председателю Комитета по телевидению и радиовещанию Геннадию Буравкину меня спасал.

  • Если хотите, садитесь ко мне в машину, и поедем, — решил быть добрым волшебником до конца Танк.
  • Спасибо, но я уж со своими архаровцами...

Мы пожали друг другу руки.

На сцене Танечка сматывала шнур микрофона. Осветители с ошалелы­ми лицами разглядывали взорвавшиеся приборы. Кинооператор наблю­дал за ними через объектив камеры.

Вторая половина семидесятых медленно окутывалась завесой вре­мени.

В начале же девяностых все происходило гораздо стремительнее.