• Так тому и быть, Гнацю, по-твоему, — легко да глубоко вздохнула жена. — Попу сам втолкуешь как надо.

А святой день того червня, когда крестили младенца, как раз и выпал на мученика Тарасия.

 

А на другое после Святого Крещения утро Гнат подсупонился, будто в поход с воинством выступать, а выступил дома перед женой и сыном Тарасом. И сказал он речь краткую — опять же будто не пред супругой в хате, а на самой раде козацкой, пред товариществом, — голосом крепким, зычным:

  • А вот так. А нынче, Оксано моя, повезу я своего сына Тараса на могилу да ночью покажу ему все, что видно с нее по всей земле Божией, как и положено видеть то могильному козаку.

Открыла рот жена Гната, а только потом всмотрелась в мужа. И ска­зала:

  • Да ты, Гнацю...

И замолкла, не сказав ни единого ссорного слова вроде «с глузду зъи- хав». А помолчав, только добавила едва слышно:

  • Застудишь дитя...
  • Не застужу. Овчину возьму, не голым, чай, положу. И соску возьму, ты отцеди только, — даже разговорился Гнат вослед своему решению, видя чудесное смирение супруги.
  • Что ж ни Андрия, ни Ивана не брал во дни их младенства? — стала невольно вдумываться жена Гната, надеясь, что муж о чем-нибудь да про­говорится. — А только одному Тарасу честь?
  • А... — Хотел было сказать Гнат: «А видение мне чудесное было», — но осекся, кабы и вовсе не задумалась жена. — А вот вижу, что он так шустр, что братьёв во всем живо перегонит. Вижу: дар у него всему на­шему роду со мною вкупе на зависть. А чутье и подсказало мне: нынче и нужно ему взор открыть, чтобы зрел его взор раньше и крепче, раз он бегать по земле рано начнет.

Больше ничего не сказала и не захотела узнать жена Гната, видя, что теперь чем больше мужа расспрашивать, тем больше он говорить станет, а тогда уж и вовсе ни сейчас, ни погодя правды от него не узнать... Но о чем-то смутно догадывалась, а потому первым делом подумала разумно, а не накурился ли ее муж тютюна с донником у себя на могиле и не по- блазнилось ли ему что.

Всякое бывало с табаками.

Приходилось иной раз Гнату сухие кровяные сгустки выковыривать из трофейного тютюна — бой есть бой, кровь на все летит, горячей росой на всем оседает. Убедился Гнат и жену разом убедил: с басурманской кровью курить никак не можно. С тех пор убедился, как набил люльку без догля­ду, а потом ночами во сне страшно, с клёкотом ругался по-турецки. Жен­ку напугал до полусмерти, когда при ней в ночи заверещал. Очнувшись, она решила, что опоили ее зельем и в полон к туркам уволокли, — чуть об стену хаты не убилась, шарахнувшись с постели...

Свозил Гнат последыша на курган-могилу на всю ночь, а потом вер­нулся в смутном недоумении. Жена вздохнула с облегчением, вновь про­зрев: ничего на сей раз не привиделось ее мужу.

Однако с тех пор во взоре Гната на последыша так и таилась какая-то ночная загадка, о коей он так ничего своим не поведал.

И пока жив был Гнат, так он за своим последышем ходил, так наблю­дал, как и самая беспокойная мать не стала бы.

Старшие сыны, замечая непрестанную опеку отца над последышем, а потом и шибкое того умение грамоте, справедливо возревновали и искали повод пихнуть, а то и поколотить малого. Только тот с самого малолет­ства рос таким юрким, что легче удравшего подсвинка было ухватить, чем его.