Похолодел Гнат и подумал: «А может, не та? На угадку взял?»

  • Паук-то какой? — крикнул сыну.
  • А малый, с крестиком! — прокричал сын, видя из дальней дали то, что отец его едва видел в упор. — Да вот и мушка уж первая попала! Зе­леная вся!

Вот то уж точно никак не можно было угадать!

Перехватило дыхание у Гната, а когда он перевел дух, то сказал сам себе шепотом, уже страшась, что и шепот слышит младший сын с другого берега реки:

 

  • Вот оно! Сей мой отпрыск далеко меня превзойдет. Таких могиль­ных козаков отроду не бывало. — И как будто обратился к кому-то третье­му, тут бывшему: — Благодарствую, пане полковнику!
  • Батьку, а кто там с тобой, не вижу! — донесся до него голос млад­шего сына...

...В семь лет Тарас пригляделся к буковкам старой Псалтири, коей гор­дился Гнат, как семейной реликвией, и по воскресеньям читал ее вслух, торжественно, даже тогда, когда один оставался.

  • Батьку, покажи, как читать, — попросил Тарас, как-то постояв ря­дом. — Ай, красиво!

Гнат показал все буквы наперечет. Сын его младший потыкал пальцем в древние страницы — и как начнет читать, не спотыкаясь, будто ученый уж пономарь! Перекрестился Гнат со словами:

  • Слава Тебе, Господи! — И снова какого-то таинственного полковни­ка помянул: — И тебе, ваша полковничья милость, за новый дар. Уж не знаю, чем и как отплачу.

А потом и писать Тарас сам научился, запомнив виды и звучание букв. Выходил во двор и чертил прутиком буквы и слова.

Отдал Гнат своего последыша в бурсу с мечтою небывалой. Подумал Гнат: два славных и крепких сына есть у него, такие и землю подымут, и Сечь при случае прославят: старшему в могильные козаки, по наследству, среднему — как видно будет, а младшему... да отчего же и Богу не по­служить! А может и епископом стать с такими-то талантами! Всему роду молитвою дорожку в Царство Небесное проторить.

В бурсе тоже и учителя, и начальствующие приметили белобрысого отрока, способностям его поудивлялись — он и языки древние так живо освоил, что хоть сразу для митрополии готовь с дальней вакансией для высокого сана. Однако ж стали удивляться странной того внезапной рас­сеянности. Поставь Тараса на часы или же на шестопсалмие перед утре­ней — четко и бойко начнет, да вдруг на середине может иной раз туго замереть и онеметь... и глядит тогда уж не в служебник, а куда-то... пока не толкнут, ибо дозваться было невмочь.

  • Куда ж ты вперился опять? — спросит у него служащий в черед священник.
  • Так над дзвшицею голуби, як ангели небест, пурхали — так краси­во! — отвечал Тарас, хлопая своими светлыми, как ковылинки, ресницами.
  • Какая звонница? Какие голуби? — только всплеснет руками иерей, даже сомлев дать подзатыльник, уже созревший в крепкой его ладони на любой ответ нерадивого отрока. — Откуда ж ты их видал?!

Ставили алтарником — та же беда! Вдруг замрет и глядит на престол. «Опять ангелов прикармливает», — ворчит диакон... Или вот со свечою пред Царскими вратами — то же дело: стоит и забудет уйти, будто ему и вправду кто из пророков или праотцев прямо с иконостаса что-то шепчет...

Пытались отчитывать, да бросили — ясно было, что чиста душа отро­ка, светла, как его очи под светлыми, как ковылинки, ресницами, и бесы к нему подступиться не могут. Озорничать Тарас по-бурсацки не любил, базары не обчищал, хотя уж он-то, при его проворстве, коли не замрет, мог и петелей таскать невозбранно, не страшась, что догонят. Зато читать любил и на колокольню бегать. С товарищами всем, что было, что при­возилось из дому, делился без оглядки, подсказывал на уроках так лов­ко, что слышно было всем, кроме учителей. Бурсаки его не то чтобы не любили, но слегка сторонились, зная, что пакостей с ними не разделит, притом не насмехались над его причудой и дали затейливое прозвище — «шустроблаженнейший».

Начальник бурсы дал вердикт: попом такому не быть и даже диаконом, такой любой приход с ума сведет, а благочинному головная боль будет, а то и архиерею; но не трогать, пусть доучится, ибо перспектива видится стать ему из одной трети блаженного — блаженным на все три... и уж не дай Бог, если в житии напишут, что бурса притесняла, — тогда он, на­чальник, выйдет на поверку Пилатом Понтийстим.

Отучился Тарас, вернулся домой — и стал целыми днями пропадать в степи и в балках, будто из них, а не из бурсы все эти годы не вылезал.

Однажды три дня тягался с боривтгер-пустельгою, самой зоркой и тер­пеливой степной птицей, способной часами не сходить с пустого своего воздушного места-«насеста», высматривая добычу. Пустельга замрет — и Тарас под ним неподалеку в «замри» играет. Дар позволял ему увидеть мышь или суслика ни мигом позже небесного охотника, а то и раньше — и всякий раз успевал Тарас накрыть шустрого грызуна раньше птицы. Так и довел пустельгу до голодного изнеможения. А потом сам поймал суслика, слегка придушил его для вялости, привязал к власяной нити и учинил засаду, укрывшись глухой травою. И замер как умел. Так и попал оголодавший боривыер Тарасу в руки. И что же? Тарас накормил его с руки — и отпустил. И с того часа боривыер стал Тарасу верным другом и спутником. Где Тарас — там ищи в небе пустельгу.