Хотелось добраться быстрее, и пунктом назначения была банька. Он кое - как стоял на ногах, сделал несколько передышек, каждый раз оглядываясь, но банька, как назло, все виделась вдалеке, отдаляясь в ночь. Прошло около тридцати минут, прежде чем мгла поглотила ее бесповоротно. Вокруг было поле, ветер и снег, - лейтенант осознал, что он уже прошел середину пути, возвратиться теперь он вряд ли смог бы - силы были на исходе. Он не оборачивался, сзади быть ничего не могло - все могло быть только впереди. 
Потом он раза два шлепнулся, не устояв на ногах, вставал не сразу, отдохнув на снегу, ожидая пока уйдет боль ноющей раны. В следующий раз ему вообще не повезло - упал неудачно, на спину. Болевой шок был глубок и он на непродолжительное время потерял сознание. Затем он очнулся и долго лежа на снегу, ощущал под собой рельеф гранаты, прикрепленной сзади. Все же он нашел в себе силы подняться, сесть и шатаясь, встать на ноги. Начальные шаги были самые непреодолимые.


Он старался ни о чем не размышлять и даже не озирался по сторонам, но все - таки не поднимал глаза от снега. По нему тянулись, чуть вихляющие по сторонам, но глубокие следы его подчиненного рядового Пивоварова - любимчика всего взвода. Это для него было очень важно, что даже поутихла боль, которая не давала ему покоя все это время. Шли следы в одну сторону, видимо, боец прекрасно помнил их путь из вчерашней деревни и торопливо шел к ней. Ивановский сконцентрировал внимание. Он пуще всего на свете не хотел сбиться с этого следа. 
Он великолепно понимал, что шансы встретить рядового Пивоварова очень призрачны, скорее всего, он и не увидит своего бойца, но все равно обязан пройти тот нелегкий и полный опасностей путь, на который сам его и отправлял. Понятно, он слишком многими жизнями рисковал на этой беспощадной войне, слишком многие нашли себе смерть по его вине, выполняя солдатский долг перед Родиной. Но этот риск отличался от всех других - он был, скорее всего, самым последним. Вот почему Ивановский должен был довести его до завершения. Даже в этой противной игре со смертью он не смог сберечь многих своих солдат, то он ни капли не берег и самого себя. Только это оправдывало его право командира руководить по своему усмотрению другими жизнями. А другого права на этой кровопролитной войне он и не хотел никак признавать. В любом случае, прежде, чем самому умереть, он должен убедиться, что где - нибудь в этом заснеженном и мертвом поле не лежит, исходя последней кровью, его Пивоварчик. 
Он, словно в тумане, все брел и брел - расслабленно, шатко, частенько останавливаясь, чтобы перевести дух. Опирался он на тяжелую длинную винтовку Пивоварова, оставленную ему для защиты. Один раз от усталости, когда совсем подкосились ноги, он сел на пушистый снег и долго отдыхал, обдумывая свои мысли . Но снова подняться на ноги стоило ему такого мучительного, неимоверного труда, что больше он не пытался садиться и отдыхал, опираясь на холодный приклад оружия. Дорога давалась ему настолько трудно, что останавливался он теперь через каждые четыре или пять шагов, боясь окончательно выбиться из сил и упасть. У него уже не хватало на большее дыхания. Жизнь кое - как еще таилась в нем и отказываться от нее он не собирался. 
Лейтенанту опять померещилось, что прошел он уже километра три, если не больше, но селение как будто стояло на месте и не приближалось. Он засомневался в правильности слов Пивоварова относительно расстояния до этой убогой, забытой всеми деревеньки. Ему совсем не верилось, что она находиться в пятистах шагах от их баньки, где они укрывались от немцев. Обидно, но на этот раз он не догадался прихватить с собою часов, поэтому не мог проследить за ходом времени. Но все - таки по каким - то неведомым и еле уловимым признакам ему почудилось, что деревня находится близко, похоже, находился он в ее окрестностях. Следы Пивоварова, однако, в темноте все тянулись и тянулись куда - то в непролазную тьму. Ему начало казаться, что им не будет конца в этом замерзшем поле. Место положение бойца угадать было трудно, но Ивановский был готов к самому скверному повороту дел. А могло оказаться и так, что он, как и они вчера, смог уйти от преследования и, раненый, скрылся где - нибудь в поле, среди кустиков. Лейтенант чуть - чуть не прошел мимо него, так как следы на снегу тянулись вдаль, а впереди не видно было уже ни зги. Вдруг в стороне, в непроглядной тьме ночи, среди заваленного снегом бурьяна, внимание его привлекло какое - то едва уловимое движение, вроде бы что - то мельтешило. Сначала он даже не обратил взор в ту сторону, едва пробежав взглядом по серебристому снегу, но потом все же остановился, пригляделся, и что - то внутри него ужасно содрогнулось. Медленно и беззвучно, на ветру колыхалось что - то вроде куска бумаги, хотя было не совсем понятно, откуда здесь могла взяться бумага. Он суетливо сошел со следов Пивоварова и, больше не в силах оторвать взгляда, от снежного холмика занесенного бурьяна, заплетаясь ногами в непролазном снегу, потащился в ту сторону. Еще издали и как - то внезапно, он различил белеющий бугорок в этом бурьяне, узнаваемую линию лежащего человеческого тела, голенища черных сапог. Он остановился. В его помутневшем сознании мелькнуло легкое недоумение - кто может здесь лежать в такой холод? Ивановский не хотел признаться себе в том, что это Пивоваров, наверно, очень уж необычным было видеть в этой позе своего бойца. Ему казалось, что это был кто - то другой, незнакомый, случайный здесь человек. Но это был все же он, его последний боец, его благодушный Пивоварчик. Лежал он неподвижно, в разорванном маскировочном халате, без шапки, с припорошенной снегом, коротко стриженной головой и раскинутыми по сторонам руками. Лейтенант не сразу обратил внимание, что снег вокруг тела был истоптан множеством ног и в нем чернели кружочки от стрелянных автоматных гильз.