Симона Вейль (1909-1943) бы­ла парижанкой, дочерью со­стоятельных родителей, фран­цузской еврейкой, философом, преподавателем, внепартий­ной участницей политической и профсоюзной борьбы 1930-х годов, искавшей свой путь меж­ду марксизмом и анархо-синди­кализмом, агностиком, мисти­ком, христианкой вне церкви. Легенда гласит, что она умерла оттого, что стала потреблять столько пищи, сколько узники концлагерей, и при этом очень много работала. Факты свиде­тельствуют, что в 1930-е годы она пошла рабочей на завод, чтобы прочувствовать механи­ку и воздействие неквалифици­рованного труда, и не раз от­правлялась на сбор винограда вместе с обычными крестьяна­ми, чтобы понять также и сущ­ность труда сельского.

 

рекомендуем технический центр

 

Когда она уехала на Испанскую войну, за нею в ужасе бросились роди­тели; им удалось найти ее и в бу­квальном смысле спасти — бли­зорукая, она обварила ногу и вышла из строя, толком не при­няв участия ни в одном сражении против Франко и его фа­лангистов.

Свой духовный опыт она фиксировала в записных тетра­дях. После ее смерти Гюстав Тибон, которому она фактиче­ски завещала рукописи, издал книгу “Тяжесть и благодать” (вариант перевода — “Сила тя­жести...”), составленную из от­дельных записей, сгруппиро­ванных тематически. В 1950— 1960-е годы книга привлекла широкое внимание (по всей Европе и не только); в ряд по­читателей Симоны Вейль вста­ли Андре Жид, Франсуа Мори­ак, Томас Стернз Элиот, Габри­эль Марсель, Альбер Камю, Че­слав Милош, Янош Пилин- ский, Филипп Жакоте, рим­ский папа Павел VI и другие.

Но все это современники, представители той же культу­ры. И как удивительно, что в 2008 году издательство “Рус­ский путь” предприняло изда­ние выдержек из “Тетрадей” Симоны Вейль в переводах Hi В. Ликвинцевой и с коммен­тариями Н. В. Ликвинцевой и А. И. Шмаиной-Великановой! Могло ли оно оказаться важ­ным интеллектуальным или ду­ховным событием для широко русского читателя? Даже ес­ли под “широтой” понимать представителей узкого круга тех, кому интересна и философия первой половины XX века, и французская философия поми­мо или около экзистенциализ­ма, и философия религиозная, и история Интернационала, и левые социальные движения, и...? О да, могло и оказалось! Резонанс» вызванный лично* стью и философией Симоны Вейль, невозможный без бли­стательной работы переводчи­ка, получился настолько серь­езным, что вышедший в начале 2013 года сборник “Формы не­явной любви к Богу”, включав­ший статьи последних лет жиз­ни автора (СПб.: Свое изда­тельство), был раскуплен мо­ментально, в течение несколь­ких дней.

Надеюсь, намек понятен. То, что написано Симоной Вейль, запросто может оттолк­нуть, а не привлечь: эти тексты представляют собой точку со­единения слишком многих век­торов, ее мысль не предстает перед читателем готовой, как это обычно бывает в ученых трудах, а оттачивается по мере чтения, и сложно следить за тем, как одна идея проходит становление в кругу других, также растущих. Кто-то отвер­нется, потому что система взглядов Симоны Вейль пред­стает в “Тетрадях” фрагменти­рованной и нуждается в рекон­струкции. Кто-то — потому что автор приходит к христианст­ву. а у нас нынче в моде площад­ной афеизм. Третьи оттого, что как христианский мысли­тель Симона уж слишком дале­ка от ортодоксии и, кажется, чрезмерно вольно подходит к
и нтерпретаци и Ветхогс> Iрпе­та* Четвертые по той причине, что у нее стойкая репутация юдофобки (см, пункт три). Пя­тым не понравится ее поведе­ние: они назовут ее истерич­кой, ибо самопожертвование, равно как и рахметовские экс­перименты над своим челове­ческим телом, как упражнение воли, ныне не в чести.

Еще кто-то не захочет чи­тать “Тетради” из-за того, что как социальный мыслитель Симона Вейль слишком умо­зрительна. А его противник — поскольку в своем изучении форм общественной жизни она оказалась слишком кон­кретна: зачем самой-то на за­вод, право слово.,.

Список тех» кому неинте­ресна и даже неприятна Симо­на Вейль, можно продолжать: на сегодняшний день она уди­вительно неполиткорректна, неугодна ни правым, ни ле­вым. И все же появление ее трудов по-русски — событие, а уж вид его каждый определит для себя. То, что сейчас изда­ны два Тома ее “Тетрадей” в переводе и с комментариями Петра Епифанова, важно во многих аспектах. Приведу не­сколько соображений.

Родственное отношение рус­ской культуры к западным авто­рам имело место всегда. В этом проявляется некоторая жалост­ливость, что ли, нашего нацио­нального когнитивного аппара­та; обратим внимание, что во вступительной статье и ком­ментариях П, Епифанов почти не называет автора по фами­лии, но почти исключительно по имени, как если бы она была близким ему человеком. Но лад­но переводчик — нередки слу-чаи, когда толмач психологиче­ски действительно почти сли­вается с первоисточником, ед­ва ли не становясь им, — то же самое делает и философ Олег Панкратьев, задача которого, кажется, объективна и не допус­кает такого рода сближений. Так нет же, и у него — Симона!

Феномен обаяния женщи­ны, которая не имела намере­ния быть обаятельной и сжига­ла себя в беспрерывной работе (сбор винограда представлялся ей адом, но хозяин виноградни­ка сделал ей комплимент, ска­зав, что она могла бы стать кре­стьянкой), едва ли не намерен­но уничтожая собственную фи­зическую красоту, и которая не желала быть даже опрятной, — странная, непостижимая вещь. В общении она была трудна, в мышлении беспощадна, в мате­риальном плане— несносна: право, трудно сосуществовать с человеком, раздающим все свои заработки и ничего не же­лающим для себя, кроме книг. Боюсь, что никто, так или ина­че соприкоснувшись с Симоной Вейль, не сможет жить дальше так, как будто незнаком с нею. В чем природа этого мистиче­ского взаимодействия мертвой с живыми, объяснять не берусь. Но вот свидетельство самого П. Епифанова, приведенное в раннем издании, “Формы неяв­ной любви к Богу, яо! Ягода: “Имя Симоны Вейль я впервые услышал в мае 2007 года; тогда же мне дали прочесть и киев­ский, на то время единствен­ный, сборник ее сочинений на русском языке. Книда оставила у меня чувство нее удовлетворенности и даже досады; но лицо Симоны с фотографии, обладает дойстоной на задней обложке, ее глаза — привлекли необычай­но. Вскоре я попал на семинар, где Наташа Диквинцева расска­зывала о своей работе над пере­водом книги ‘Тяжесть и благо­дать’ и, конечно, о жизни ее ав­тора. Я, как помнится, только слушал, за весь вечер не произ­нес ни слова. После семинара ко мне подошел человек, с ко­торым мы не были прежде зна­комы, и подарил книгу Ангели­ки Крогман о Симоне Вейль. Эта книга, вышедшая в Челя­бинске четырьмя годами рань­ше, к тому времени успела стать редкостью. Протянув ее мне, он сказал: ‘Возьмите, пусть бу­дет ваша; мне кажется, она вам еще пригодится’.

Следующей зимою, вовсе не зная французского, я отправил­ся в Париж. Моей целью было найти книги Симоны и побы­вать в местах, каким-то образом связанных с ней. Здесь я задер­жался на два месяца с лишним. Около половины переводов, включенных в эту книгу, сде­лано именно тогда, в малень­кой мансарде дома у церкви Сен-Жермен-де-Пантен, и сразу по возвращении в Россию. По­нятно, что они были далеко не удовлетворительны и с тех пор неоднократно правились. Так или иначе, начало было поло­жено. Потом были и другие по­ездки, встречи и переводы”.

Но дело, конечно, не толь­ко в мистике встречи двух лю­дей через время и смерть, не в неожиданном узнавании чужо­го языка через родственное чувство с давно погибши м его носителем. Мать Симоны — раз уж в русскую культуру она вхо­дит так — из Рос­сии, близким другом семьи был Илья Мечников,