Одно из примечательных качеств индийцев: они как будто не зна­ют отдыха. Несмотря на поздний час, мы оказались в центре оживленной толпы.

Машину ярко освещали неоновые огни фасадов. Мы не до­гадались прикрыть статую. Если бы нам, не дай Бог, при­шлось остановиться, любой прохожий, заглянувший внутрь, легко бы ее заметил. К счастью, деревню мы проехали благо­получно. При свете последнего фонаря я увидела на лбу у Эрика капли пота, хотя ночь была довольно прохладной.

 

рекомендуем технический центр

 

На главном кольцевом шоссе, огибающем остров по пери­метру, Эрик погнал машину на предельной скорости. Мотор уг­рожающе ревел. Не замедляя хода, мы проехали еще несколь­ко деревень. В одной из них на окраине стояло обширное здание — бетонный параллелепипед, освещенный голубым не­оновым светом и увенчанный гигантским крестом. Это был лютеранский храм “Братья последнего дня”. Эрик взглянул на меня и улыбнулся. Мы с ним часто шутили по поводу этого хра­ма. Я говорила, что “братья последнего дня” — это мы, отдален­ные потомки первых островитян, и нам выпала печальная при­вилегия положить конец трехвековому пребыванию в раю.

Эрик смеялся над моими рассуждениями, идущими вразрез с христианским учением. “Для тебя, — отвечал он, — Земля вечна, а рай конечен”. Он был не так уж неправ. Я бы сказала, на этом даже можно построить метафору. Именно в раю мы совершили нечто вроде первородного греха: ввели рабство. Поль и Виржини не сумели бы создать царившее на острове блестящее общество белых, не прибегнув к этому преступле­нию. Если сравнить их кораблекрушение с историей Сотворе­ния мира, следует признать, что на этом клочке земли в распо­ряжении Бога было не два создания — мужчина и женщина, — а три. Третьим был раб. За гармонией, покоем, процветанием того золотого века таилась тщательно скрываемая изнанка. И эта теневая сторона все больше разрасталась, заслоняя нам свет. Подневольный мир всегда имел два лица: одно материн­ское, хорошо нам знакомое, доброе — лицо наших нянь, куха­рок, домоправительниц, и другое, таящее в себе насилие и уг­розу, беглых рабов, кровавые бунты и международное осуждение. В конце концов рабство сменилось наемным тру­дом, все столь же нищим и убогим. Мы привезли на остров ки­тайцев, малайцев, индийцев из Бихара; мало-помалу они вы­теснили всех остальных. И жизнь снова покатилась по

привычным рельсам.

Я родилась в конце празднично-счастливой эпохи. Пом­ню, как мы ездили в двуколке от усадьбы к усадьбе; молодые, беспечные, богатые, красивые— белые. Мы были столпами и в упорядоченном мире, над которым мы властвовали, каж­дый знал свое место. Касты не смешивались. За пределами на­шего круга для нас не существовало ничего. Индийцы остава­лись на полях или в деревнях, и никто из нас не обращал на них внимания. Они были там, где им положено, как коровы в стойлах, инструменты в сараях, урожай в амбарах.

Всякий раз, когда они объединялись, чтобы бороться за свои права, мы уступали им еще немного пространства. Это как если вы сидите на скамейке, а ваш сосед решает устроить­ся поудобнее, и вы отодвигаетесь, не проронив ни слова. Их становилось все больше и больше, мы уже превратились в сме­хотворное меньшинство, но тем упорнее не желали их заме­чать. Как будто, отводя от них глаза, мы лишали их возможно­сти подлинного существования, — такого, какое было принято в нашем кругу и представлялось нам единственно достойным.

Эрик молчал, но я уже догадывалась, куда мы едем. Истин­ный француз с разнообразными корнями (в его роду смешива­лись в разных пропорциях мавры и каталонцы, баски и бре­тонские моряки), Эрик не имел никаких предубеждений против других сообществ. Он ими даже интересовался. Эрику случалось брать на работу индийцев, китайцев, всякого рода африканцев, в том числе занзибарских мусульман. В его отно­шениях с ними не было и следа холодной вежливости, за кото­рой кроется страх и презрение, — обычные чувства островных аристократов к подневольным кастам. Эрик умел выслушивать других, смеяться над их анекдотами, сочувствовать их горю, участвовать в их церемониях. Ему были интересны их верова­ния, история, языки. У меня ничего подобного не было, и Эрик знал, что это выше моих сил. Но я спокойно относилась к его увлечениям, — как родители терпят нелепые детские иг­ры. Тем более что Эрик и сам со временем поостыл. Отноше­ния внутри острова накалялись, а когда власть перешла к ин­дийцам, всех белых безоговорочно зачислили в категорию бывших рабовладельцев. Эрику пришлось пережить несколь­ко неприятных моментов. Мало-помалу его отношение стало напоминать мое, и он стал, подобно мне, искать уединения. А ведь раньше он не был особенно привязан к нашему дому: ему не нравилось, что мы живем обособленно, посреди дикой при­роды. Теперь он начал ценить домашний покой, реже ездит по делам и чувствует себя хорошо только дома.

Однако, пообщавшись в свое время с индийцами, Эрик близко познакомился с их обычаями и священными местами. Похоже, что к одному из них мы и направлялись.

Эрик свернул с кольцевого шоссе на дорогу, ведущую вглубь острова. Вокруг было пустынно и темным-темно