Евгений Ермолин

Литература осваивает новые возможности и обновляет старые форматы. То, что было центром, отходит на периферию, вчерашние маргиналии начинают играть ведущую роль. И это уже не столько мечта, сколько странная, причудливая, очевид­ная быль.

Когда-то я говорил уже, что литература, насколько я могу судить, разомкнула свои границы. Если раньше она объясняла и изменяла жизнь, на худой конец, ком­пенсировала ее худосочность и выморочность, то теперь она сама стала модусом вечной жизненности, ее публичным выражением. (Означает ли это, что и жизнь стала литературой? Отчасти.)

 

Литература ищет новую адекватность, но что это значит сегодня?

Срединным пространством культурной коммуникации, местом сшибки полю­сов и культурного самоопределения становится информационная среда Интернета, в последние лет пять — прежде всего среда социальных сетей. Литература впадает в этот информационный океан и имеет шанс в нем обновиться постом и каментом, подобно Афродите в стихии морской. Впрочем, справедлива и обратная формула: литература оплодотворяет эту среду своими ментальными энергиями и дает ей но­вое качество. В практике наиболее чутких к своеобразию культурного момента ли- тераторов-блогеров мы видим работу именно такой логики.

Книга — страшно сказать — перестает быть главной единицей литературного счета. Журнал имеет чуть больше шансов, но нужно бы еще понять, какие они. Пись­менное слово сдает позиции перед устной речью; в поэзии это более чем очевидно, бьет в глаза, в прозе не замедлит. Непременно сбудется и не отменится, как говорил один еврейский пророк. Это новая, неформульная устность, все более явный акцио- нистский экспромт, импровиз.

Сталь не закаляют, ее алхимически претворяют в запахи и вздохи. Уходит вре­мя не только твердого канона, но и менее жестких правил, таких комфортных. Ли­тературный генералитет зашикан и освистан. Тает, как льдина, жанровая поэтика. Стирается грань между фикшном и нон-фикшном, между литературой и журналис­тикой, между поэзией и прозой. Критика становится не литературным подразделе­нием, а краской, оттенком стиля, средством творческого эквилибра, элементом пуб­личной эскапады литератора.

Литература рискует сделаться литературностью: чем-то большим, чем прежде, более демократическим и свободным от скреп и норм, но не растворит ли это ее соль практически без остатка? Это вопрос, на который пока нет ответа.

Параллельно происходит движение к другому полюсу. В какой-то своей реинкар­нации литература может остаться культурным анклавом, мятежной кабиндой, вос­ставшей на дух эпохи и предпочитающей стать гетто, но не слиться в опасное про­странство риска. Старательно культивируется традиция огромной силы и емкости. В попытке устоять в обвале форм, в распаде привычных конструкций, в тотально обнов­ляемом смыслотворчестве автором-архаистом упрямо воспроизводятся архетипичес­кие основания литературы двух-трех последних столетий. Пытаясь устоять в обвале форм, литератор пишет все более объемные тексты, «большие», громоздкие книги, на мой вкус, иногда совершенно бессмысленные (извините, но таковыми я нахожу, к примеру, недавние «креативные» биографии Ленина и Катаева).

Отдельная насущная забота: удержит ли русская литература хотя бы ту смысло­вую емкость, какую она сейчас имеет (и какая явно не столь бездонна, как русская классика)? Способна ли она на практике создавать новые смыслы, загадывать но­вые загадки и дерзко совпасть с таинственной первоосновой бытия? Состоится ли в суете трансформаций литературное качество, которое заставит последнего скепти­ка охнуть и присесть?

Все-таки литературное творчество остается ареалом личных усилий. А там, где камлает и волхвует творческий одиночка, — ничего нельзя предсказать наверняка. Провалится кино и оскудеет смыслами изоискусство, а литература не кончится и даже, возможно, останется очагом бытия, возле которого согреется бедный путник. Не умрет, но переменится.