Говорили о многом. Отчего-то эти рассуж­дения Валерки остались со мной. Причем не о количестве женитьб, а о том, что вокруг любого человека сконцентрирован добрый десяток близких ему людей. Людей, с кото­рыми возможна самая что ни есть настоя­щая жизнь. Долгая, трудная, трепетная. А по- другому разве бывает?

 

  • Мегаполис, - я перешагнул лужу возле универмага. Из дверей его вылетела девица в «ботфортах», черных колготках, джинсовой куртке поверх водолазки. Широко шагнула, бросила подругам назад:
  • Да я спокойно пройду здесь. Прямо по луже. Сапоги высокие, - и вошла смело. Сто­па подвернулась. Девица рухнула в прохлад­ную грязность. Кольцо воды сомкнулось на шее. Смеяться принялись не только подружки. Вся площадь перед торговой точкой зали­лась смехом.

Над головами нежданно рвануло. Само­лет преодолел воздушный барьер. У стены тюрьмы (по стечению обстоятельств, здание с глухим кирпичным забором, выстроенное во времена Екатерины Великой, осталось стоять в центре города) тоже грохнуло. Не­задачливый автомобилист припарковался на углу этой самой стены. Сверху сорвался кирпич. Не описал дуги. Просто упал вниз. На оранжевый багажник «жигуленка». Вмял по­верхность, развалился на несколько крупных частей. Из-за баранки выполз водитель.

Сначала - глаза. В них:

Испуг.

Ужас.

Кошмар.

Злоба.

Ненависть.

Растерянность.

Все скакало. Металось. Со стороны зре­лище показалось жалким: двухметровый ги­гант втянул голову в плечи. Согнулся. От этого казался еще комичнее, чем выражение его глаз. Сделал шаг. Обозрел покореженный ба­гажник, вдавленную крышу.

Доброхоты собрались быстрее, чем хозяин вылез из своего покореженного детища.

- Хорошо, не с высоты самой ухнул, - встретили его незнакомцы, - отрихтовать можно. Даже непроблематично. Несколько часов работы. С покраской сложнее. Колер подбирать тяжко, - доброхоты всегда знают намного больше, чем знают. Но вид всезнания на их лицах написан в такие минуты настоль­ко убедительно, что на самом деле хочется верить. Они же - почешут языки, почешут в затылках, плюнут: «Ай, ерунда, день работы». Словно это - смахнуть щеткой или тряпкой кирпичную крошку. И двинутся в магазин. За водкой. Потеря грусть навевает. Ее надо раз­веять. Грусть эту.

...Еще неделю знакомая участковая док­торша прокантовала меня дома. Чтобы окреп. Возмужал. Разрешалось: ходить в ма­газин (ненадолго), смотреть телевизор (или не смотреть), читать (что за болезнь без кни­ги), есть, пить, принимать гостей. Последних, кстати, было немного. Что весьма приятно.

Потом пришло время снова «полюбить» работу. Включиться в бестолковые разгово­ры о росте цен, неповышении зарплаты. Все мы - дети своей страны. И никуда от этого не убежать. Мы родились здесь. Научились тер­петь, болеть и ничего не бояться с детства. Напугать нас невозможно практически ни­чем. У нас, выросших в стране всегдашней поговорки: «От сумы и тюрьмы не зарекай­ся», - кажется, не только головы и зады ста­ли оловянными, но и мозги - медными. Мы привыкли сидеть, ждать манны небесной, удручаться, что не летит она. А тех, кто что-то пытается делать, у нас принято прятать в пси­хушки. Или давить. Как мух, блох или вшей. Таким деятелям жилось в желтых домах всег­да нормально. Только невдомек никому - у нас защитный рефлекс выработан! Не испу­гаешь нас постоянным повышением цен и понижением заработных плат! Мы сильнее! Оловяннее мы!

Шеф для начала решил продлить мой от­дых. Отправил в командировку (когда услы­хал это слово, меня охватил внутренний иди­отский смех) - на выставку в столицу. «А почему бы нет?» - согласился с ходу.

* * *

Сижу на вокзале. Ночь полная. Читаю. Что еще делать, когда времени до поезда целых два часа? В красной обложке - Габриэль Гар­сиа Маркес. Пробираюсь сквозь казуистику переводчика и цензуры. Чувствую - кто-то мешает. «Не сам ли Маркес?» - мелькает в голове. Скосил взгляд. Мужик пытается чи­тать вместе со мной. Мою книгу! Торопится глазами по строкам. Становится забавно. «Кто может в России заинтересоваться «Па­лой листвой» Латинской Америки?» Не утер­пел. Взглянул прямо.

Худощавый человечек неприметной на­ружности. Вытянутый багровый нос уточкой. Голубые сощуренные глаза. Легкая краснота выдала бессонницу. Не брит дня три. «Ко­мандированный. Таких запросто пропускают в гостиницу без просьбы предъявить «Карту гостя» или ключи от номера», - с досадой по­думал про себя. Он несколько пугливо пой­мал мой взгляд.

- Я тоже Маркеса люблю, - суетливо, сгла­тывает слова, не от волнения, что его уличи­ли в чем-то нелицеприятном, не то по при­вычке, затараторил, - я в командировку, - и назвал город за Полярным кругом.

Мне взгрустнулось. Холодно стало.

Странная вещь - человек, которого видишь впервые, может быть, никогда не встретишь более, откровенничает. Вводит тебя в свою жизнь. В свой путь. Без зазрения совести от­крывает тайное. Интимное. Испытываешь неловкость. Но - слово не воробей. Причем незнакомец, то ли по характеру, то ли по бес­пардонности, не боится быть нудным, непри-

лично разговорчивым или навязчивым. Ему кажется, собеседник - подопытный кролик и обязан слушать, поддакивать, сожалеть, со­переживать. Главное - участие в его монологе второго лица.

Я как-то не могу не ездить по стране. Неделя дома обращается в фильм ужасов. Начинает казаться, наступит постоянство. Каждый день ходить на работу. (Я улыбнулся: он про меня сказал. Я привык к постоянству хождения на службу. До тошноты привык.) Выходить из одного и того же подъезда. Вва­ливаться в один и тот же трамвай. Толкаться. Быть стиснутым со всех сторон.