• Выплюхи- ваться на известной до полупрошлогодних объявлений и царапин «Здесь был Петя», «Хо­чешь меня? Позвони (далее следует номер телефона)» остановке, что вчера, позавчера. Завтра она ничуть не изменится. Пять дней вылетают обоймой. Все «патроны» дней - в молоко. Выходной обращается в лежание на тахте, вплавляется в рамку телевизора. Те же бабки у подъезда. Кажется, все изменится лишь однажды, когда вынесут тебя из дверей мимо этих старушек. Они не единожды тебя переживут, сидя на вечных, как они сами, скамейках. Что изменится? Никогда больше не подняться по обшарпанным собствен­ными ногами ступеням наверх; не воткнуть, привычно шаря в темноте, ключ в замочную скважину; не толкнуть дверь вперед и, войдя, не щелкнуть звонко выключателем. Вот что изменится. Мне станет ненужным мир. Его потребность во мне тоже отпадет...

Я недоумевал. Устал от одних только пере­числений. Под ложечкой задрожало. Захо­телось хотя бы воды. Он поднялся следом. Словно прилип. Догонял. Схватил свой ста­кан. Показалось, в то время, когда он пил, продолжал говорить. Глотал и говорил одно­временно.

  • Уезжать всегда нравится. И возвра­щаться. Нравится. Сидишь на кухне. Чаи го­няешь. Смотришь на карту. «Два дня назад здесь был, - тыкаешь пальцем в какой-ни­будь Урюпинск, - а сегодня сижу на своей кухоньке. Чаевничаю». Однажды, правда, осенило: жизнь проходит в пути. В поездах. Самолетах. Автобусах. На попутных и пере­кладных. Детей не нажил. Денег не скопил. Дом отцовский - только-то всего. И холодно в нем. Пытался семью сколотить. Думал - влю­бился. Решился на штамп в паспорте. Каза­лось, стану ездить меньше. Не стал. Думал - спешить к очагу, к камельку стану. Не вышло. Понял - больше нескольких дней, максимум месяц, не проживу с одной. Пришлось попор­тить паспорт. Ей. И себе. А впрочем, ерунда все. Хрен с редькой. От привычки, жить оди­ноким волком, избавиться трудно. Скорее - невозможно. Вот она - жизнь. Между го­родами, но без дома. Среди женщин и без семьи. Повсюду один. И помру, так в полной что ни есть интимности.

Я отчего-то вспомнил Николеньку. Его фи­нал. Извинился перед говоруном. Отошел к колоннам вокзала. На улицу. Мужичок опе­шил.

Объявили мой поезд.

И все-таки позвонил Тае из Москвы. Пря­мо с выставки. Сквозь неудобство перешаг­нул. Через молчание. Пусть - вынужденное, но - неведение. Именно в нем пребывала расстроенная женщина.

Как только прилетел ее голос, мир распах­нулся до невозможности. Невероятно, но по­сле паузы не прозвучало: «Извините, пожа­луйста, Вас не слышно. Перезвоните, будьте добры...»

  • Вовка, ты чего молчишь? Пропал, пар­шивец, в неизвестности. Растворился в сво­ей командировке. А мне остается бросить все и тебя бегать искать по улицам, моргам и больницам?

Оставалось хохмить в ответ. И - не прого­вориться о прошлой «командировке», в те­рапевтическое отделение больницы «скорой медицинской помощи».

А она продолжала:

  • Надеюсь, теперь не «зависнешь» на два с половиной месяца, и я смогу лицезреть твою рожицу, Владимир, сразу про приезде?

 

  • Обещаю.
  • Тогда позвони сразу. С вокзала.
  • Но это будет около половины пятого утра!
  • Ну и что?! Позвонишь ведь ты, а не сын лейтенанта Шмидта.
  • Неловко в такую рань... - чистосердечно обронил с потерянным сердцем. Но пере­упрямить Тайку не сумел. Согласился на ран­ний звонок, только так рано еще не звонил никому.

Как только вернулся и ступил на стылый перрон - двинулся не в сторону зеленых огоньков «таксомоторов», к телефону - в тамбур вокзала. Наигранно бодрый, еще сонный голос вселил радость и велел не­медленно приезжать. Протесты не прини­мались. Сегодняшний день раскрыл свои объятия с нежностью. Знание того, что тебя ждут, вселило надежду на тепло. Оно маячило смутно полуразмытым матема­тическим символом, который называется «плюс».

Пять утра дня зимнего солнцестояния. По­года не благоволит. Обещает снежную кру­говерть. Мы заблудились в ней, как только я покинул салон авто и вошел в дом.

Очнулись совсем не утром.

Равноденствие.

Снег.

Темень долгой и неуютной ночи осталась далеко позади.

В чьей-то чужой прошлой жизни...

 

* * *

Прошло несколько бесплодных месяцев. Они начинались с утра. Заканчивались в на­чале второго или третьего часа ночи - у ви­деомагнитофона или с приятным собеседни­ком - книгой. Потом я заболел.

Банальная простуда - штука скверная. Но неизбежная. Если уж настигла, остается одно - собраться с силами, залечь на диван, пить гекалитрами чай с малиновым вареньем, есть горстями отвратительную горечь аспи­рина, то и дело совать под мышку градусник и ждать результатов замера и снова вливать в себя жидкость. Единственный плюс, когда полусон-полубред уходит, утопание в Пушки­

* * *

Я очнулся в центре ночи. Очнулся от того, что понял: занимаюсь самообманом, уго­вариваю себя, уповаю на дружное, теплое семейное будущее. На «очаг», который, возможно, образуется, и под ним вспыхнет огонь настоящей любви; в доме на плите бу­дут вариться душистые щи...