Эссекохаусе, разумеется, не происходило, как не было, кета* ти, и многочисленных жертв среди горожан .

Советские ратлендианцы первых послереволюционных лет могли позволять себе любые завихрения, чему, в извест* ной степени, способствовал статус их лидеров — наркома просвещения А. В. Луначарского и директора Института язы­ка и литературы В. М. Фриче.

 

Ратлендианцы наших дней тиражируют легенду о жесто­ком катке советского режима, погубившем в тридцатые годы многообещающие ростки знания об “истинном авторе”, но ре­прессии, по счастью, не затронули никого из ратлендианцев.

В 1929-м умер В. М. Фриче, в том же году А. В. Луначар­ский лишился поста наркома, но, на наш взгляд, эти события не были определяющими — тема наскучила читателям, да и новые энтузиасты проекта Ратленда — “шекспира” еще не на­родились.

Свидетельством того, что тема не была опасной и, уж тем более, запрещенной, может послужить начало статьи А, К. Дживелегова, вышедшей в мрачном 1938 году:

“Заманчивость гипотезы, что действительным автором произведений Шекспира был граф Рэтланд, в значительной мере покоилась на том, что Роджер Рэтланд несомненно был в Италии”8.

Антистратфордианство вернулось в Россию во второй поло­вине восьмидесятых годов, но не станем утомлять вас, уважае­мый читатель, пересказом различных заметок в периодике тех лет и сразу вернемся к уже упомянутому в нашей статье труду И. М. Гилилова “Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Вели­кого Феникса”, Его публикация в 1997 году чрезвычайно спо­собствовала формированию ордена новых ратлендианцев, многоликого, очень агрессивного, сильно уязвленного автори­тетными критическими рецензиями в России3 и оценкой своей теории на родине Барда как незаметной провинциальной ере- [1] [2] [3]


Внимательный читатель книги И. М непременно обратит внимание на щедро рассыпанные жемчужины слога:

“К литературе было причастно немало аристократов...5* (с. 480);

“Почти все, писавшие о “Буре*, отмечали в пьесе сильное субъективное, идущее от самого автора начало...” (с, 430).

И. М. Гил илов, следуя за Т. Лоуни, предложил чеканное определение одной из, его словами, “специальных характе­ристик” Шекспира: “неуверенность, сомнения там, где дело касается женщин” (с, 248).

Не исключено, что такого рода сомнения были свойствен­ны графу Ратленду, но едва ли поэту и драматургу Уильяму Шекспиру,

Весьма объемный словарь откровенной лексики шекспи­ровских произведений1 служит исчерпывающе подробным возражением, но вполне достаточно пьес и стихов Уильяма Шекспира,

Можно, например, перечитать сонет 151 — в оригинале, переводе Самуила Маршака или Александра Финкеля — или %_ вспомнить следующий диалог слуг главных действующих лиц | пьесы :

Наверное, лишь поклонникам “Игры” ведомо, что скрыва­ется за энигматичной формулой “шекспировская неуверен­ность, сомнения там, где дело касается женщин”. Где нахо­дится заветное “там”, о каком “деле” речь...

По справедливому замечанию М. Г. Соколянского, “трудно пробиться к смыслу гилиловской фразы ‘раблезианский смех — один из важных компонентов шекспировской легенды’”1. Тот же ученый отмечает поразительное заявление г-на Гилилова: “большинство героев ‘парнасских пьес’ явно имеют реальных протагонистов”. Так было сказано в первом изданий “Игры”2, в последнем “протагонистов” все же сменили “прототипы”. М. Г. Соколянский одним из первых рецензентов обратил вни­мание на грубые ошибки г-на Гилилова в английском языке: “Обращаясь к стихотворению Бена Джонсона, открывающему фолио 1623 года, Гилилов весьма вольно переводит словосоче­тание ‘those flights upon the bankes of Thames’ как ‘набеги на бе­рега Темзы’ (с. 169)3. Между тем слово ‘flight’ означает в этой строке ‘полеты’, что соотносится и с образом птицы — ‘Эйвон­ского лебедя’, — и с поэтической оппозицией: Эйвон — Темза”4. В данном случае можно допустить сознательную хитрость — г-ну Гилилову необходимо уйти от опасных для его построений ассоциаций с родиной Шекспира.

Труднее найти рациональное объяснение промахам, уже не связанным с теориями авторства. Почему, например, на­звание известной книгй Мереса “Сокровищница ума”, кото­рое И. Гил илов должен был многократно встречать в самых различных источниках — “Wit’s Treasury” — упорно перево­дится им как “Сокровищница умов”?5

1:. И. М. ГилИлов. Игра об Уильяме Шекспире... Указ. соч. (2007), с. 255.

  1. И. М. Гилилов. Игра об- Уильяме Шекспире, или Тайна великого Феникса. — М., 1997, с. 272.
  2. В цитатах из М. Г. Соколянского нумерация страниц — по первому изда­нию "Игры”.
  3. М. Г. Соколянский. Перечитывая Шекспира: Работы разных лет. — Одесса, 2000.
  4. И. М. Гилилов. Игра о Уильяме Шекспире... Указ. соч. (2007), с. 2В> 153,


Ik Л. Борукоа на упомянутом выше сайте собрал внушительное количество примеров “Игры об Уильяме Шекспи­ре”, доказывающих, что Илья Гилилов, к сожалению, очень слабо* владел английским языком, на уровне явно недосталгоч- жом да» исследователя. Воспользуемся красноречивым при­мером та этой богатой коллекции.

F-ну Гшгилову пригрезился лик графа на одной из миниа­тюр Исаака Оливера. По мнению И. Гилилова, доказательст­вом этой идентификации является сходство строения, изо­браженного на фоне миниатюры, с падуанскими зданиями, а в Падуе, как мы помним, граф Ратленд бывал. Далее И. Гили­лов высказывает предположение: “Бен Джонсон, оказывает­ся, знал эту миниатюру Оливера — он говорит о ней в своем послании Драммонду (161-9) » вспоминая ‘изящные ноги того, юного, кто сидит там в тени дерева Аполлона’”.

Прежде всего, как уточняет Б. Л . Борухов, никогда не пи­сал Бен Джонсон такого послания, а строки взяты из его эле­гии “Мой портрет, оставленный в Шотландии”.

Отношения к миниатюре Оливера это поэтическое про­изведение не имеет, но беда не только в характерном для г-на Гилилова хаосе неточностей, а в бессмысленном, механиче­ском переводе цитаты из Бена Джонсона.

Выражение “subtle feet” использовано Джонсоном в значе­нии “Искусные стопы” — поэтические, а совсем не “изящные ноги”’— ттшские.

На подобных смехотворных основаниях и покоится вся теория о Ратленде — “шекспире”.

Шотландский поэт Уильям Драммонд невольно стал персо­нажем еще одного идентификационного* действа, развернуто­го на страницах “Игры”. В главе “По ком же звонил колокол” г-ном Гияшговым предложена новая датировка стихотворного сборника Р. Честера, в котором среди других произведений опубликована поэма Шекспира “Феникс иТолубь”[4].

Усилия г-на Гилилова были нацелены на доказательств той версии, что стихотворения, входящие в сборник, написа­ны о графе Ратленде и его супруге, то есть “Голубе” и “Фе­никс”, и в шекспировской поэме оплакивается их кончина в 161 я году.

Пусть слово “доказательство” не введет здесь никого в за­блуждение!

И. М. занимался прямым сопоставлением символов и ал­легорий в поэтических текстах — с известными ему обстоя­тельствами жизни четы Ратлендов.

По убеждению И. Гилилова, участники сборника посвяти­ли свои произведения “истинному Шекспиру” — то есть чете Ратлендов, а поэма “Феникс и Голубь”, в которой якобы опла­кивается их уход из жизни, шекспировской не является, а принадлежит перу видного драматурга Джона Флетчера.

Для достижения результата, в первую очередь, следовало обосновать, что сборник Роберта Честера вышел не в 1601 го­ду (как было на самом деле), а после кончины графа и графи­ни Ратленд в 1612 году, чем г-н Гилилов и занялся с присущим ему упорством.

А. X. Горфункель справедливо считает этот эпизод чрез­вычайно показательным: “...связь сборника с судьбой супру­гов Рэтлендов подтверждается изменением даты издания, а датировка книги выводится из того, что именно они являют­ся ее персонажами. В логике подобное построение именуется порочным кругом; но здесь на помощь исследователю прихо­дит Великая Тайна, призванная объяснить очевидные проти­воречия”[5].

Тем не менее все усилия г-на Гилилова пошли прахом. Он, увы, не знал о списке книг, составленном Уильямом Драммон­дом, из которого следует, что книга Р. Честера была прочитана им в 1606 году, то есть за шесть лет до кончины Ратлендов. Этот список, трижды опубликованный — в 1857, 1952 и 1971 годах, был предъявлен Б. Л. Боруховым как неопровержимое доказа­тельство того, что честеровский сборник в целом и поэма “Фе­никс и Голубь” никоим образом не связаны с Ратлендами.. Г-н Гилилов отчаянно возражал, но тот факт, что столь важный ис­точник не был учтен им в работе над “Игрой” и оставался ему неизвестен до рецензии Борухова, отрицать было невозможно.

Так длинный перечень доказательств беспочвенности идеи Ратленда — “шекспира” пополнился еще одним пунктом.

И. М. Гилилов назвал участниками придуманной им “Иг­ры” неисчислимое множество людей самых разных сосло­вий, начиная с обоих монархов. Исторические события и происшествия времен Елизаветы и Якова: пожары, тюрем­ные заключения, дворцовые назначения, болезни — все обу­словлено игрой в Шекспира и необходимостью надежно скрыть “истинное авторство” его произведений.

Конспирологическая вязь романа г-на Гилилова на мно­гих производит впечатление, но важно не забывать, что все эти разнородные явления были объединены лишь в сознании автора. Как пишет А. X, Горфункель, “Тайна в книге ‘Игра об Уильяме Шекспире’ — не результат исследования историче­ских свидетельств. Она есть исходная предпосылка всего из­ложения, она положена в основу всех рассуждений автора, и все последующее — не что иное, как подгонка под заранее из­вестный ответ. Не факты подтверждают существование тай­ны — сама тайна служит объяснению и истолкованию фактов и предположений”1.

Странные злоключения происходят по воле И. М. Гили­лова со многими значимыми литературными произведения­ми эпохи. Так выясняется, что Бен Джонсон непрерывно вдохновлялся судьбой Ратленда в своих драмах.

В “Канонизации” Джона Донна сначала обнаруживаются строки, посвященные чете Ратлендов, а несколько ниже г-ном Гилиловым высказывается еще и предположение, что это стихотворение создано... графом Ратлендом2.

Даже самых мизерных документальных оснований для этой атрибуции не существует, кроме пылких заверений Ильи Менделевича о связи стихотворения Донна с поэмами честеровското сборника. Однако и сборник, как показано вы­ше, не имеет отношения к Ратлендам.

Многоярусные и натужные фантазии в антистратфорди- анстве традиционно принято чередовать с тезисами, претен­дующими на ясность и простоту, например, о выдающихся людях, не веривших в авторство “актера Шакспера”. Прежде всего о “Шакспере”.

Чтобы “истинного автора” шекспировских пьес отделить от стратфордца Уильяма, последнему пришлось дать новое имя, и раннесоветские ратлендианцы выбрали вариант “Шакспер”.

Это начинание подхватили их преемники в постсовет­скую эпоху, гипнотизируя читателя сохранившимися в раз­личных английских документах вариантами написаниями имени Барда, отличными от Shakespeare.

 
   


Использование этого “убийственного аргумента” свиде­тельствует или о нешуточном невежестве, или о намеренном игнорировании суммы исторических обстоятельств.

 

Главным из них является немыслимое в наши дни отсут­ствие жестких норм написания фамилий в елизаветинскую эпоху.

Судите сами, уважаемый читатель.

Бен Джонсон подписывался вначале Johnson, потом Jonson, сэр Уолтер Рэли несколько раз переходил с Rauley на Ralegh, а в юности подписывался даже Rawleyghe, но нико­гда — так, как его фамилию пишут сейчас — Raleigh.

Поэт Эдмунд Спенсер обычно подписывался Spser, в един­ственной из дошедших до нас подписей Кристофера Марло вместо привычного Marlowe мы встречаем почти неузнаваемое Marley. Скотт Маккри приводит еще восемь известных вариан­тов воспроизведения имени этого талантливого драматурга.

С некоторой тревогой упоминаем мы это обстоятельст­во— если капризная репертуарная судьба вновь поднимет пьесы К. Марло до уровня их огромной популярности в кон­це XVI столетия, не выступят ли с новой “Игрой-Тайной” ка­кие-нибудь антикентерберийцы (родина Марло — город Кен­тербери).

Многозначительное противопоставление вариантов на­писания фамилии нашего героя есть пустая спекуляция. Со­хранилась запись, датируемая 1595 годом, о денежном возна­граждении актерам труппы “Слуги л орда-камергера”, а именно Уильяму Кемпу, Уильяму Шекспиру и Ричарду Бер­беджу за спектакли, сыгранные перед королевой Елизаветой. Имя Шекспира воспроизведено в этом финансовом докумен­те как “Shakespeare”, точно так же, кстати, как и в геральдиче­ских документах, в связи с правом семьи поэта на герб.

Вместе с тем, когда в 1593 году лондонский чиновник Ри­чард Стоунли приобрел экземпляр шекспировской поэмы “Ве­нера и Адонис”, он записал в своем дневнике имя автора как “Shakspere”.

Знаменитый трагический актер Эдвард Аллен, купив в 1609 году первое издание “Сонетов”, отметил в расходной книге его стоимость рядом с названием “Shaksper sonnetts” хотя у него перед глазами был титульный лист, на котором значилось “Shake-speares Sonnets”.

Различия в написании имени не рассматривались как суще­ственные не только при жизни поэта, но порой и много позд­нее.

Эдвард Дауден назвал свой труд “Shakspere: A Critical Study of His Mind and Art” (1875). Ф. Дж. Ферниваль, основав в 1873 году шекспировское общество, дал ему имя “New Shakspere Society”.

 

[1]  Как ни удивительно, но коллекция унылых и претенциозных курьезов, собранная Феофаном Шипулинским. анонсируется в наши дни как... "книга, открывшая новую эпоху в отечественном шекспироведении”! http:/ /wvw.w-shakespeare.ru /library /kto-sluivalsa-pod-maskoy-shekspira 1 .html

[2]  А. К. Дживелегов. Шекспир и Италия. — Литературная учеба, 1938, фев­раль, с. 89.

[3]   Кроме уже цитированной здесь статьи А. X. Горфункеля, рекомендуем познакомиться с работой академика Н. И. Балашова “Слово в защиту автор­ства Шекспира7' (в период, изд.: Независимая академия эстетики и свобод- I ных искусств, 1998). Подробный и остроумный анализ характерных ляпсу­сов автора “Великой игры” предложен на сайте Б. Борухова “Игра об Илье Гилилове, или Неразгаданный Шекспир"

[4] Поэма (Тыла издана в сборнике Честера безымянной. Название “Феникс а Голубь впервые было использовано а 1807 г.

[5] А. X. Горфункель. Указ, соч., с. 37.

 

Оба известных ученых никаких симпатий к антистрат- фордианству не выражали, участниками каких-либо “игр* с именем поэта, соответственно, никогда не были.

По бесчисленным опусам и сайтам блуждает список выдаю­щихся писателей, отрицавших авторство Уильяма Шекспира. Цель его использования ясна как божий день. О чем, мол, спо­рить, если сам Владимир Набоков написал в 1924 году:

...труды твои привык подписывать — за плату — ростовщик, тот Билль Шекспир, что “Тень” играл в “Гамлете”.

Раз В. В. Набоков сказал, значит, так тому и быть — логика домино, чуждая автору “Защиты Лужина”.

Однако распространив ее, например, на известное интер­вью писателя в ноябре 1961 года, конспирологи могут пора­зить человечество теорией еще более глобальной, чем анти- стратфордианство.

Владимир Набоков не верил в полет Юрия Гагарина и считал его наглой мистификацией Советов1.

В цитируемом стихотворении Набокова есть и волнующая картина случайной встречи двух гениев.

Мне охота

воображать, что, может быть, смешной                                                 *

и ласковый создатель Дон Кихота беседовал с тобою — невзначай, пока меняли лошадей — и, верно, был вечер синь.

Удивительно, что на сегодняшний день глашатай ни одно­го антистратфордианского клана не додумался привести эти строки как источник и реконструировать диалог Сервантеса с графом Оксфордом или с графом Ратлендом, графом Дерби и далее, по унылому в своей бесконечности, списку.

М. Д, Литвинова в книге “Оправдание Шекспира”, издан­ной в 2008 году, выдвинула гипотезы, столь же капитально обоснованные.

Жизнь поколения поэтов шекспировской эпохи оказалась всецело подчинена мелодраматическим семейным коллизи­ям четы Ратлендов. Представьте, их счастье якобы было за-

), Brian Вoyd, Vladimir Nabokov: This American Years. Princeton (N. J.), 1991, p, 4Ш,

 

гублено Джоном Донном, позже усовестившимся и сбежав* шим за границу.

Российские антистратфордианцы пока не открыли како* го-то неизвестного доселе “истинного автора”, но последова­тельное соединение исследовательского пафоса и претензии на научность с сюжетами мыльных опер, несомненно, являет­ся новаторским.

Не можем не предложить вашему вниманию характерный ребус от г-жи Литвиновой:

“Подтверждает нашу догадку — две правые руки под одной маской — еще один портрет, опубликованный спустя семна­дцать лет после портрета Друсхаута в томе шекспировских сонетов, изданном неким Джоном Бенсоном (!). Гравюра У. Маршалла следует, в основном, портрету из Первого фо­лио. Джон Бенсон — зеркальное изображение имени Бен Джонсон, это и есть ключ к разгадке второго портрета. Он — зеркальное изображение портрета 1623 года из Первого фо­лио. Только на руку, рукав которой вшит неправильно, наки­нут плащ, она скрыта совсем; зато рука, соответствующая пра­вой, пишущей, видна вся и держит лавровую ветвь”[1] [2].

Леденеет кровь! Досадно, что профессор М. Д, Литвинова запамятовала сказать своим читателям, что “некий” Джон Бен­сон — это историческое лицо, он значится во всех справочни­ках типографов и печатников XVII века. Что теперь делать с описанными “отражениями”, “перепутанными руками”, “лав­ровой ветвью” и “ключом”? То ли родители, нарекая сына Джо­ном, предвосхитили все последующие исторические события, то ли некие высшие силы были не в себе, выбирая издателя шекспировских произведений по имени-фамилии...

Некоторая проблема рецензирования пухлых томов с де­сятками разнообразных галлюцинаций в том, что опроверже­ния требует буквально каждый абзац.

Однако, вы, уважаемый читатель, уже могли убедиться, что антистратфордианцы сохраняют практически неизмен­ный уровень дремучести, вне зависимости от того или иного аспекта знания и вне зависимости от своего статуса, люби­тельского или академического.

Ничего удивительного — кто бы ни играл в футбол на бо­лоте, команда все равно провалится.

Возвращаясь к антистратфордианству Владимира Набо­кова, заметим, что после стихотворения 1924 года писатель не затрагивал тему Шекспира — подставного лица. Один из сторонников оксфордианской теории доходчиво объяснял причину молчания В. Набокова — его стесненными обстоя­тельствами1. Иными словами, писатель до финансовой неза­висимости, пришедшей к нему с выходом “Лолиты” в 1955 го­ду, якобы боялся навлечь на себя гнев косных академических кругов и лишиться работы в американских университетах. Даже если принять на веру это прозрение, причины осто­рожности В. Набокова на протяжении следующих более чем двадцати лет его жизни навсегда останутся “Тайной”.

Собрание выдающихся антистратфордианцев, по И. М. Ги- лилову, включает в себя “Чарльза Диккенса, Марка Твена, Ген­ри Джеймса, Зигмунда Фрейда, Анну Ахматову, Владимира На­бокова и многих, многих других...”[3] [4]

Илья Менделевич привычно лукавил по той причине, что добавить можно совсем не “многих”, а лишь несколько фигур близкого уровня.

Теперь представим себе другой перечень — больших писа­телей, для которых Уильям Шекспир был кумиром или очень значимым автором, начиная с великих прозаиков и поэтов XIX века и далее — к Дж. Оруэллу, Уистену Хью Одену, Б. Пас­тернаку, X. Л. Борхесу...

Мы подразумеваем тех, кто не считал антистратфордиан- ские “откровения” достойными упоминания или публично выступил против них. Стратфордианский союз окажется не­соизмеримо более населенным, но суть не в одной статисти­ке, конечно. Обоснован ли призыв в ряды антистратфорди­анцев всех названных г-ном Гилиловым знаменитостей?

Мы не будем навязывать своего отношения к убеждениям Владимира Набокова — выводы за читателем, но с полной оп­ределенностью должны сказать, что Ч. Диккенс не оставил после себя даже одной фразы, позволяющей причислить его к антистратфордианцам.

И. Гил илов ушел из жизни до того, как его западные еди­номышленники (Shakespeare Authorship Coalition) в феврале 2015 года, наконец, сами вычеркнули Диккенса из группы

скептиков с йедВусМЫсЛеййой формулировкой: (ж никогда Не выражал сомнений ГДе-лйбо”\ Однако и Илья I и лилов, и Марина Литвинова вместо того, чтобы вводить своих читате­лей в заблуждение, могли бы сообщить им, что Ч. Диккенс не только никогда не ставил под сомнение авторство Уильяма Шекспира, но и принимал деятельное участие в спасении стратфордского дома семьи поэта, когда Ф. Т. Барнум плани­ровал транспортировать его как музейный экспонат в Нью-Йорк в 1847 году*.

Абсолютно логичным выглядит присутствие в списке Ген­ри Джеймса, не верившего, что истинный Шекспир мог оста­вить творчество в последние годы жизни, но неплохо бы пом­нить, каким образом в рассказе “Годной дом” (1903) выражено общее отношение автора к неприемлемому для него биографи­ческому подходу в целом, и домам-музеям в частности. Генри Джеймс считал, что великий писатель продолжает жить в сво­ем тексте, а Мертвящие музейные интерьеры лишь отдаляют нас от автора и даже уничтожают его.

Читатели “ИЛ” имели возможность Познакомиться с содер­жательной рецензией Хилари Мантел на книгу Дж. Шапиро “Сломанные копья, или Битва за Шекспира”3. Рецензент под­черкивает двойственность позиции Марка Твена, который “отказывался верить, что Можно написать произведение о том, ‘что знаешь только понаслышке’, и, соответственно, ли­шал Шекспира, человека скудного жизненного опыта, автор­ских прав. Однако все это ничуть не Помешало Твену нанять репортера, чтобы тот собрал материал о добыче алмазов в Южной Африке для его новой книги”.

Что же до антистратфордианства Зигмунда Фрейда, оно является естественным продолжением его интерпретаций шекспировской драматургии.

Фрейд находит тайный смысл “Короля Лира” в подавленных инцестуозных притязаниях Корделии. Гонерилья и Регана, выйдя замуж, подавили любовь к отцу, а Корделия не может как преодолеть ее, так й выразить ее, а потому отвергнута Лиром.

Аналогичная технология была использована Фрейдом при разборе “Гамлета”. В “Толкований сновидений” (1900) мысли­тель предлагает бескомпромиссную разгадку причин “промедле­ния Гамлета”. ПрйнЦа Датского влечет к собственной матери, и, [5] [6]

 

после того как Клавдий убивает его отца, Гамлет оказывается не­способен к мести — Клавдий занял место отца в материнской по­стели, то есть реализовал подавленные детские желания Гамле­та. В таком случае убить Клавдия было бы актом суицидальным, потому что он исполнил то, о чем мечтает сам Гамлет.

Гэри Тэйлор емко охарактеризовал этот метод: “У Фрейда человеческие существа становятся текстами, а литература, наравне с любым другим человеческим высказыванием, ста­новится симптомом”1.

В своей незавершенной работе “Очерк психоанализа” (1938) Фрейд кратко подытожил свои соображения о тоталь­ной обусловленности характера героя жизненным опытом его автора.

“Эдвард де Вер, граф Оксфорд, человек, которого предполо­жительно идентифицируют с автором шекспировских произве­дений, потерял обожаемого отца и отрекся от своей матери, ко­торая вскоре после его смерти, вновь вышла замуж”2.

Если мы говорим об антистратфордианстве Ахматовой, то законное право читателя учитывать не только воспоминания В. Э. Рецептера — в них Анна Андреевна категорически не при­нимает образ Шекспира, — актера, “не учившегося в универси­тете”3.

Хорошо знавший Ахматову поэт, переводчик и ученый Ва­лентин Берестов записал противоположное суждение поэтес­сы о “бунте персонажей против автора” как характеристику антистратфордианских теорий. В биографии поэтессы приво­дится и эпизод с неприятием обсуждения темы авторства в принципе: “Как-то на вопрос молодого литератора, бывшего у нее в гостях, об авторстве произведений Шекспира (вопрос пе­риодически возникающий, по-прежнему вызывающий споры) царственным жестом указала на полку с книгами, сказав: ‘Вот он — Шекспир!’ — отсылая не столько к праздности вопроса, сколько к универсализму и всечеловечности Шекспира”4.

Наверное, следует учесть и то обстоятельство, что ни в од­ном из опубликованных текстов (а связи творчества Анны Ах­матовой с шекспировским наследием богаты и многообраз­ны), а также в архивах, свидетельства интереса поэтессы к теориям альтернативного авторства обнаружены не были.

1.0. Taylor. Op. ос, р. 265. (Перевод наш. — С. #*.)

  1. Перевод наш. — С. Р.

3L В. Рецептер. Это для тебя на всю жизнь. — Вопросы литературы, 1987, Уё 5, с. 195.

  1.  С. А. Коваленко. Анна Ахматова. — М-, 2009, с. 2Ш (Серия ЖЗЛ).


 

[1]  Так в тексте М. Д. Литвиновой. В отечественной научной литературе фамилию гравера Droushaut принято передавать либо на фламандский манер — Дройсхут, либо на английский — Друшаут (родившийся в Англии Мартин Дройсхут был внуком переселенца из Брюсселя).

[2]  М. Литвинова. Портреты Шекспира разгаданы. Исследование. — Новая Юность, 1998, 1-2 (28-29).

[3]          Philip F. Howerton, Jr. Vladimir Nabokov and William Shakespeare. — Shakespeare Oxford Society Newsletter, Winter 1990.

[4]      И. Гилилов. Уточним факты и правила. — НЛО, 1999, № 35.

[5]  

[6]