Мужчина проснулся, достал из сумки путеводитель и поис­кал в нем свою гостиницу. Увиденное его порадовало: два рес­торана, бассейн, номера с удобствами, на зиму гостиница за­крывалась и открывалась только в середине апреля, следовательно, туристов сейчас должно быть мало, лишь по­стоянные клиенты: северяне, истосковавшиеся по солнцу, как их называл путеводитель, еще сидели в своих северных до­мишках. Из динамиков донесся голос, вежливо попросивший пристегнуть ремни, самолет начал снижаться, чтобы минут че­рез двадцать приземлиться в Афинах. Мужчина убрал откид­ной столик, поднял спинку кресла, засунул путеводитель в сум­ку и из кармана впереди стоящего кресла достал газету, которую ему принесла стюардесса и которую он отложил в сто­рону.

В газете было много цветных приложений, что теперь часто бывает в номерах, выпускаемых в конце недели: эконо­мика, финансы, спорт, интерьер и иллюстрированный жур­нал. Приложения его не заинтересовали, и он открыл журнал. На обложку поместили черно-белую фотографию атомного гриба и заголовок: “Великие фотографии нашего времени”. Со скучающим видом он стал его просматривать. За рекламой Ндвух стилистов с изображением юноши с голым торсом, кото- К. рое, разумеется, тоже можно было отнести к великим фото­графиям нашего времени, следовала первая настоящая фото- играфия нашего времени: каменная плита у дома в Хиросиме, на которой отпечаталась тень человека, чье тело расплавилось от жара атомной бомбы. Он никогда не видел эту фото­графию и поразился, почувствовав что-то вроде угрызений со­вести: все произошло около шестидесяти лет назад, как он мог не увидеть этот кадр? Тень на камне лежала в профиль, и ему вдруг показалось, что это его друг Ферруччо, который без ви­димых на то причин в тысяча девятьсот девяносто девятом году в новогоднюю ночь выбросился с десятого этажа дома на виа Кавур. Мог ли профиль Ферруччо, расплющившийся о тротуар тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяно­сто девятого года, походить на профиль, выжженный в тыся­ча девятьсот сорок пятом году в японском городе на камне? Ка­залось бы, абсурд, но эта идея во всей своей абсурдности раскрылась в его сознании. Он стал листать журнал дальше, как вдруг сердце его сбилось с ритма: один-два-пауза, три-один- пауза, два-три-один, пауза-пауза-два-три, так называемые экст­расистолы, никаких патологий, заверил его кардиолог после целого дня обследований, надо меньше волноваться. Но сей- час-то в чем дело? Вряд ли фотографии вызвали такую реак­цию, слишком давно это было. Голую девочку на фоне апока­липтического пейзажа, бегущую с поднятыми руками прямо в объектив фотоаппарата, он уже не раз видел, не испытывая при этом таких сильных эмоций, а сейчас его не на шутку заце­пило. Он перевернул страницу. На краю ямы стоял на коленях человек, держа руки на затылке, а мальчишка с лицом садиста целился из пистолета ему в висок. “Красные кхмеры”, сообща­ла подпись. Чтобы успокоиться, он попытался убедить себя, что это тоже происходило где-то далеко и много лет назад, но эта мысль оказалась неубедительной — необычное ощущение, эмоция говорила ему об обратном: эти зверства совершили вчера, точнее, даже сегодня утром, когда он садился в самолет, и каким-то колдовским образом они отпечатались на страни­це, оказавшейся перед его глазами. По громкой связи объяви­ли, что аэропорт временно не дает разрешение на посадку и( им придется покружить в небе еще пятнадцать минут, поэтому пассажиры пока могут насладиться панорамой. Самолет лег на правое крыло и описал широкую дугу, в иллюминаторе напро­тив он успел разглядеть синеву моря, а с его стороны показа­лись белоснежные Афины с зеленым пятном посредине — там явно был парк, — затем Акрополь, его было очень хорошо вид­но, и Парфенон; он почувствовал, что ладони вспотели, попы­тался понять, не была ли это своего рода паника из-за бесцель­ного ожидания в воздухе, и стал рассматривать очередную фотографию, на которой был изображен стадион, полицеиские в шлемах целились из пулемета в группу босоногих лю­дей, внизу стояла подпись: “Сантьяго, Чили, 1973 • Фотогра­фия на соседней странице показалась ему смонтированной, это наверняка был коллаж, она не могла быть настоящей, ему никогда не попадался этот снимок: на балконе здания девятна­дцатого века рядом стояли Иоанн Павел II и генерал в форме. Это, несомненно, был Папа, а генерал, несомненно, Пиночет с неизменно напомаженными волосами, одутловатым лицом, захотелось искупаться, он выключил кондиционер и опустил окно, чтобы ощутить на своем лице горячий воздух, пахнущий морем. Он проехал маленький грузовой порт, какой-то горо­док и оказался на перекрестке, откуда, свернув налево, он по­пал бы на автостраду, ведущую вдоль побережья в Ираклион. Он включил левый поворотник и остановился. Машина за ним посигналила, чтобы он проезжал: на встречной полосе никого не было. Он не сдвинулся с места, подождал, пока машина его обгонит, включил правый поворотник и выбрал прямо проти­воположное направление, свернув на дорогу с указателем “Мурнис”.