Последуем за ним, за безымянным героем, который при­летел на Крит, чтобы попасть в чудесное местечко у моря, и который ни с того ни с сего вдруг свернул на дорогу в горы. Мужчина доехал до Мурниса и проехал через него, по-преж­нему не зная, куда он едет. Он даже не задумывался, просто ехал и все, знал только, что движется на юг: солнце еще стоя­ло высоко и оставалось за его спиной. Стоило выбрать дру­гое направление — и сразу вернулось ощущение легкости, на несколько секунд овладевшее им за столиком кафе, когда он смотрел сверху на линию горизонта: непривычная легкость и вместе с ней энергия, какой он в себе не помнил, к нему словно вернулась молодость, это было похоже на легкое опь­янение, почти на ощущение счастья.

Он доехал до деревни Фурнес, уверенно пересек ее, как будто знал маршрут, остано­вился на развилке, главная дорога уходила вправо, он выбрал второстепенную с указателем “Лефка Ори”, или “Белые го­ры”. Он спокойно продолжил путь, хорошее самочувствие перерастало в состояние, близкое к ликованию, ему вспомни­лась ария Моцарта, он подумал, что мог бы напеть ее, и начал насвистывать мотив с удивительной для него самого легко­стью, а когда немилосердно сфальшивил в паре пассажей, то расхохотался. Кругом высились неприступные горные уще­лья. Места были дикие и красивые, прямая асфальтовая доро­га вела вдоль русла высохшей реки, наконец русло скрылось среди камней, а асфальт перешел в грунтовую дорогу, проле­гающую через голую равнину между неприветливых гор, солнце уже заходило, но он продолжал ехать вперед, каза­лось, что он знает дорогу, что его ведет историческая память ей полученные во сне указания, вскоре ему попался поко­ившийся столб с жестяной табличкой, продырявленной то ш пулями, то ли временем: “Монастири”.

Он поехал дальше, будто бы именно этого знака и ждал, Кшка не добрался до маленького монастыря с полуобвалив- 1ейся крышей. И понял, что приехал. Вышел. Перекошенная дверь, ведущая вглубь развалин, еле держалась на петлях. Qh додумал, что здесь уже давно никто не живет, единствен­ный сторож — пчелиный улей под навесом. Он подошел и по­дождал, словно у него была назначена встреча. Почти стем­нело. В дверях появился монах, совсем ветхий, ходил он с трудом и выглядел как анахорет: спутанные волосы до плеч, желтоватая борода; что ты хочешь, спросил он по-гречески. Ты говоришь по-итальянски? — ответил путешественник. Старик кивнул. Немного, пробормотал он. Я пришел сме­нить тебя, сказал мужчина.

Так представлял себе продолжение истории тот, кто знал эту историю, давайте и мы представим, что оказались в две тысячи двадцать восьмом году, как захотел тот, кто знал эту историю и придумал ее продолжение.Вот как все было, и финал мог быть только таким, по­скольку у этой истории не предусматривалось иных фина­лов, но тот, кто знал эту историю, понимал, что не может до­пустить, чтобы она закончилась таким образом, и в этот миг совершал прыжок во времени. Благодаря одному из таких прыжков во времени, возможных только в воображении, он оказывался в будущем по отношению к тому апрелю две тыся­чи восьмого года. На сколько лет позже — неизвестно, тот, кто знал эту историю, брал приблизительный срок, напри­мер, двадцать лет, по сравнению с человеческой жизнью это не так уж мало, потому что если в две тысячи восьмом году че­ловеку шестьдесят лет и он еще в расцвете сил, то через два­дцать лет он уже старик, чье тело потрепано временем.