Яростным полушепотом они открыли мне свою величай- « шуютайну, не известную больше никому: даже моей матери и Ц

моей тете — жене Дэниса. Никому из ныне живущих членов семьи, потому что те, кто знал об этом, уже умер и унес эту тайну с собой в могилу, стыдясь ее.

 

Вот как этб было. Отец говорил, а дядя перебивал закан­чивая его фразы. Потом перебивал отец. Потом снова дядя. Они не привыкли так говорить: понизив голос, со смешан­ным чувством стыда и гнева. Видимо, статьи в местных газе­тах растревожили воспоминания о Крейгмилнаре. Телевизи­онные интервью с выжившими, чьи лица были скрыты, а личности не разглашались. Однажды ночью дядя Дэнис по­звонил брату во время одного из таких интервью по местно­му каналу: Боже мой, я думаю, я знаю кто это. И ты тоже.

Мальчиками Дэнис, Дуглас и их младший брат Патрик бы­ли отданы на попечение в детский дом в Крейгмилнаре. Их отец погиб в результате несчастного случая на карьере в Сент-Круа, когда ему было тридцать три года. У матери, кото­рой было всего двадцать шесть, когда родился Патрик, слу­чился нервный срыв, и с тех пор она уже не могла позабо­титься о себе и сыновьях; она стала спиваться, давала мальчикам таблетки, чтобы они не плакали, в 1951-м она умерла от передозировки снотворного. Однажды к ним прие­хал их дядя и отвез мальчиков в сиротский приют, сказал, что сейчас для них нет места, но скоро он приедет и заберет их, возможно, уже через несколько месяцев. До Рождества, так он пообещал.

До Рождества 1951 года! Будет Рождество 1957-го, когда они, наконец, выйдут на свободу из Крейгмилнара, а их ма­ленький брат Патрик к тому времени уже будет мертв.

С горечью и негодованием в голосе они говорили мне: Черт бы подрал эти шуточки про монахинь, дурацкие телевизионные шоу про монахинь, на телевидении монахиня - комичный персонаж, но в реальной жизни ничего смешного в них не было. Они были как нацис­ты— подчинялись приказам. Слово матери-настоятельницы было для них закон. Некоторые были, как животные, умствен­но неполноценные. Такими их сделал монастырь. В них было какое-то безумие — это было видно по глазам, эти глаза вечно шныряли по сторонам в поисках признаков неповиновения. Мать настоятельница была самой жестокой. Ведь она была ум­на, это было видно, ее ум был нацелен на ненависть, на зло.

А как сестры пресмыкались перед начальством! Впрочем, как и все в церковной иерархии. Рядовая монахиня пресмы­калась перед настоятельницей, настоятельница пресмыка­лась перед епископом, епископ — перед архиепископом, тот перед кардиналом, а кардинал перед папой — гигантская лест­ница, восходящая, надо думать, к самому Богу Отцу.

Когда думаешь об этом, теперь, годы спустя, это кажется странным. То, что приют в Крейгмилнаре был в их ведении.

По современным стандартам, была ли хоть у одной из этих монахинь квалификация для такой работы? Была ли у дирек­тора — этой женщины по имени сестра Мэри Альфонсус — хоть какая-нибудь подготовка для управления таким учрежде­нием? Были ли сестры-сиделки квалифицированными медсе­страми? Были ли сестры-учительницы квалифицированными учителями? Обучалась ли хоть одна из них хоть где-нибудь по­мимо общеобразовательной школы? (Церковно-приходской школы, где преподавали монахини.) Весьма вероятно, что большинство сестер милосердия в Крейгмилнаре не закончи­ли и средней школы.

Братья поклялись защищать Патрика, который был еще так мал и вечно напуган. Но в Крейгмилнаре их сразу же раз­лучили и поселили в разных палатах в соответствии с возрас­том.

Переполненный, грязный приют насквозь продувался сквозняками. Часто детям приходилось спать вдвоем на узких односпальных кроватях. Их часто гоняли строем с места на место по коридорам с высокими потолками. Все было строго по часам: время для еды, время для учебы, время для молит­вы, время для сна. Для пребывания на свежем воздухе тоже было свое время — зато гуляли нерегулярно и мало. Разгова­ривать было запрещено или разрешалось только в опреде­ленных случаях, да и то вполголоса. Смеялись редко, это мог­ли счесть за проступок. Затяжной приступ кашля могли тоже счесть за проступок. У сестер был собачий нюх на малейшие нарушения закона. Они безошибочно вычисляли преступни­ка, который корчился под одеялом, посреди целой комнаты замерших от страха детей.

И не было преступления хуже, чем обмочиться в кровати, Детей будили по несколько раз за ночь, чтобы проверить по­стели. Обмочившихся подвергали ужасным избиениям, де­тей не старше двух-трех лет. Их заставляли заматываться в свои мокрые простыни и часами стоять на холоде, пока они не валились с ног. За отказ от еды наказывали принудитель­ным питанием, через трубку, которую сестры заталкивали в пищевод.