Снег в Болонье. Конец семидесятых. Втроем — я и два моих товарища — мы едем в Эмилию, в маленький городок, кото­рый называется то ли Аркаваката, то ли Стриццакуоре, то ли Кревалькоре. Да, вспомнил: Кревалькоре. Но доезжаем до Болоньи, а там метровый снег. Короче говоря, поезд дальше не идет, и мы выходим. Все, приехали! Нам лет по двадцать, денег кот наплакал, на гостиницу не хватит. Один из троицы не падает духом, находит выход: объясняет, что у одного его знакомого есть знакомый в Болонье. Все в порядке: пара звонков — и знакомый незнакомец приглашает нас к себе.

 

 

Он немного старше нас, живет в центре, с девушкой. Снег сыплет и сыплет. Мы застреваем в чужом доме на два дня, ни* чего страшного, бывает. Наконец снег кончился, поезда уже должны ходить, мы начинаем прощаться, но тут гостеприим­ные хозяева объявляют, что хотят проводить нас на вокзал, и на перроне речь неожиданно заходит об общем друге. Стран­но, что до этой минуты мы в наших разговорах ни разу его не упомянули. С другой стороны, это можно понять: время не­спокойное, бурное[1], есть о чем говорить. И вот результат: по­сле двух дней, на которые мы трое оказались их гостями, вы­ясняется, что произошло недоразумение: Какая борода? У Паоло нет бороды! Какой Паоло?

Достаточно нескольких секунд, чтобы все мы почувствова­ли себя неловко. Те, с кем мы делили пищу и кров, начинают смотреть на нас как на посторонних. Мы их понимаем: неве­лика радость обнаружить, что общего друга не существует, что он всего лишь мираж, кви про кво, недоразумение. А ведь между нами успела возникнуть симпатия, еще минуту назад мы понимали друг друга. Все кончено: мы как будто обманули их доверие, пусть невольно, но обманули. Это путешествие — ошибка, как написал один мудрый человек[2]. А что в таком слу­чае сказать о нашем путешествии? Мы торопливо попроща­лись, говорить больше было не о чем. Мы сели в поезд, чтобы наконец продолжить путь в Кревалькоре. С тех пор я о наших гостеприимных хозяевах из Болоньи ничего не знаю.

Снег в пустынной местности. Это была многострадальная по­ездка: шесть с половиной часов опоздания на шесть с полови­ной часов пути. На полдороге опускается ночь: теперь поезд стоит среди пурги. Заканчиваются напитки, вагон-ресторан закрывается. Через некоторое время состав все-таки трогает­ся, и в конце концов ему удается дотащиться до маленькой станции, где тут же. открывают единственное кафе. Его за­полняет громкоголосая толпа, которая расхватывает рожде­ственские куличи и шоколад. Отчаяние, тревога. Дети, ста­рики, иностранцы. И вдруг гнетущего настроения как ни |бывало: на станции воцаряется рождественская атмосфера. Снаружи мрак и холод. Лишь в одном вагоне никто не разделяет неожиданной эифории. Тем хуже для них: остальной по­езд празднует, превратив станцию в рождественский вертеп, освещенный и теплый.

Купейный вагон не где-нибудь, а на Сицилии, и ночь на же­лезнодорожном пароме через Мессинский пролив. Контро­лер сказал, чтобы мы обязательно заперли купе на щеколду. Потому что у грабителей, объяснил он, есть ключ, который открывает щеколду. В таком случае, спросили мы, зачем нам запираться? Он ответил, что его дело предупредить, и мы подчинились. Вестерн, да и только. В результате пронесло, но все равно это ужасно: оставаться закупоренными в ожида­нии грабителей, да еще среди моря! В поезде! Морская бо­лезнь в поезде! Пираты в поезде!

[1] Семидесятые годы в Италии отмечены активными террористическими действиями ультра-левых (“Красные бригады) и ультра-правых тер­рористов. {Прим. перев.)

[2] Анри Мишо.