От ее улыбки по сердцу моему пробежала легкая теплая волна.

  • Я приехала из Братиславы. Это Словакия.

«Могла бы в разговоре с тобой и не уточнять», — сказал мне мой двой­ник. Я возразил ему, что этой девушке, видимо, уже не раз приходилось рассказывать своему собеседнику, где находится ее родная Братислава.

  • Как же, как же! И какой русский не слыхивал о Словацком нацио­нальном восстании? А любимая певица моя Эдита Груберова, — улыбнул­ся я своими съемными протезами, давая понять, что шиты мы отнюдь не лыком и щи хлебаем не лаптем. — Она тоже из Словакии.

Правду сказать, я не был уверен, что словацкая служанка русской мор­ской царицы слышала что-то о восстании, которое подняли ее земляки- прадеды, или слышала в записи на DVD свою землячку — знаменитую оперную диву, приму Венской оперы. И опять я не соврал — хотя и ба­лансировал на грани, — назвав ее своей любимой певицей, поскольку не сказал «самой любимой»!

  • Это так? — Девчушка расплылась в улыбке, и на щеках ее обозна­чились детские ямочки. Она была горда за свою Великую Словакию, дав­шую миру Эдиту Груберову, и благодарна мне за напоминание о ней. — Вы есть, наверное, профессор консерватории?
  • Нет, я просто профессор. Юрист. И люблю оперу.

Беседу следовало сворачивать: еще чуть-чуть, и девушка занервничала бы, поскольку точить неслужебные лясы в рабочее время ей было не поло­жено. Но я подумал, что она вполне может сослаться на то, что проситель оказался бестолков, тогда и взятки с нее будут гладки.

«Кипяточку у нее забыл попросить и стаканчик “Фёслауер” выне­сти! — напомнил мне мой внутренний голос. И ехидно добавил: — Ну вот, старый хрен, а все туда же — девочек глазом салить!»

«Это не флирт, а дожигание топлива в цилиндрах», — попытался уре­зонить его я. Кажется, мне это удалось.

Внезапно я встал как вкопанный. Меня посетила мысль, что неким странным образом сцена с чайником пародирует евангельскую историю исцеления расслабленного. Расслабленный не может найти того, кто бы опустил его в купальню, когда в ней забурлит вода — не от нагревания, как в Смольном, а от сошествия Ангела, ее возмущающего («человека не имам»). И только Христос исцеляет его. Но прежде чем исцелившийся узнает, Кто Он, Христос скрывается в толпе.

Бурлящая вода в купальне и кипяток в Смольном.

Христос, исцеляющий расслабленного, и Ильич, просвещающий и вооду­шевляющий солдата Ивана (тоже «расслабленного»), «преображающий» его.

Ильич вместо Христа.

Ильич — антихрист.

И фильм как гимн Ленину. Получалось, что из Владимира Ильича де­лали антихриста в каждой мелочи. Но то были всего лишь мои догадки и предположения. Хотел ли того сценарист Николай Погодин, получивший за свою пьесу Сталинскую премию, или не хотел, но вышло то, что вышло. Да и не мог он не знать ту евангельскую историю, ибо учился и выучился пусть и в деревне, но еще до известных всемирно-исторических событий.

 

Именно с таким вопросом обращался в три часа ночи к складскому сторожу простодушный злоумышленник — герой Г.Вицина. «Все уже украдено до нас», молвленное им же в том же фильме, тоже стало крылатым выражением.

[2] Dienstmadchen — служанка (нем.).