«Это значило бы рассматривать вещи слишком пристально», — отве­тил мне мой внутренний голос словами Горацио.

«Нет, право же, ничуть; это значило бы следовать за ходом вещей с должной скромностью, и притом руководясь вероятностью, — возразил я своему оппоненту словами Гамлета.

— И не извлечению ли на свет Божий потаенных смыслов и раскрытию их учил нас товарищ Хайдеггер?»

Я брел по улице Бадена, названием которой даже не поинтересовался, мимо дорогих особняков, все еще оставаясь под впечатлением от беседы с юной словачкой, и, чтобы отвлечь меня от печальных дум о безвозвратно ушедшей тревожной молодости, мой двойник читал мне стихи Семена Гудзенко, написанные им в Братиславе в апреле 45-го:

После марша и ночной атаки нашу роту посетила грусть: нам под Банской Штявницей словаки Пушкина читали наизусть.

Но когда мы с Пушкиным вдали свиделись негаданно-нежданно, о чужбине песню завели, и Россия встала из тумана.

В 1848 году словаки встречали русских воинов как освободителей от мадьярского гнета. Но кто сейчас, кроме мадьяр с их незадавшимся тогда бунтом, это помнил?

Новая Россия являлась мне в Бадене одетая в железо и камень. Грешен есмь! Мне очень хотелось посидеть с дороги в саду и понаблюдать за его нынешними хозяевами, не вмешиваясь в их разговор, не привлекая к себе внимания, чтобы мое присутствие было столь же привычно, как куст ши­повника или можжевельника. Но для этого мне пришлось бы стать жуком или бабочкой.

Когда-то и у меня был свой сад. Ну, не совсем у меня. Мы снимали да­чу, на которой я прожил 12 лет — с четырех до шестнадцати. В саду росло целых десять полувековых лип, три яблони, в окна заглядывала сирень. Липы и яблони и сирень росли вместе со мной. Этот дом давно снесли, а место, где он стоял, залили бетоном и асфальтом. Липы спилили, яблони срубили, живую сирень вырвали с мясом и обустроили на месте прежнего сада помойку, вокруг которой вечно валялся мусор.

Явно по причине смещения и наложения друг на друга пространств и времен мне было бы приятно побыть в саду у незнакомых мне соо­течественников, в саду, разбитом на тихой улице милого моему сердцу Бадена — этой открытой для себя новой мистической точки Бытия и одновременно моего наличного бытия в этом мире, «конкретного бытия», «тут-бытия», как сказал бы философ.

Впрочем, может, и хорошо, что посидеть и попить чайку мне не уда­лось, а то, не ровен час, в самый ответственный момент на стенах особ­няка могла проступить кровь, а на оконном стекле чья-то незримая рука вывела бы кровавой губной помадой: «Мене, Текел, Фарес». Недаром же русский народ сложил поговорку о праведных трудах и каменных палатах. И тогда все мое солнечное настроение было бы надолго испорчено, а то и весь отпуск мог пойти насмарку.

Так что я по-прежнему пребывал в элегическом настроении, которому бы в большей степени соответствовал тихий и теплый день золотой осени, а не летний, жаркий и безоблачный.