«Свете тихий...»

Я был живым воплощением теоремы о пределе монотонной после­довательности, доказанной некогда немцем Карлом Вейерштрассом, в соответствии с которой монотонная ограниченная последовательность в конце концов сходится. В моем случае это означало, что рано или поздно я непременно достигну своей цели — Курпарка — главного парка Бадена, и я неуклонно и неотвратимо приближался к нему.

 

Однажды, классе в девятом, я отвечал на вопрос о ней своей учительни­це математики — завучу школы Софье Владимировне Штейнгардт. Софья Владимировна была маленькая, бесформенная и неопрятная, с вечно не­мытой и не чесанной седой головой и гоголевским носом, с которого то и дело сползали очки с большой диоптрией. Со стороны ее можно было бы принять за нищенку: она давно махнула на себя рукой. Однако она вме­щала в себя столько любви к математике и к детям, которых у нее самой не было, что не влюбиться в нее было невозможно. Даже тогда, когда она, собравшись с духом или, напротив, в сердцах ставила в журнал двойки, а случалось, что и колы. И вот, доказывая как-то раз у доски теорему Вейер- штрасса, я ляпнул что-то не то. Содрогнувшаяся Софья Владимировна не выдержала и воскликнула: «Широков! Ну что за ересь ты несешь?!»

Слово «ересь» стало у нее наиболее часто употребляемым, поскольку ерети­ков по части математики у нас в классе было большинство. Придя домой, я ре­шил уточнить у бабушки — бывшего завуча школы в колонии для несовершен­нолетних преступников, — что означает слово «ересь», хотя из уроков истории давно вынес, что этих самых еретиков испанская инквизиция жгла в промыш­ленных масштабах. Бабушка, сама того не ведая, подтвердила мои подозрения: слово «ересь», которое незабвенная Софья Владимировна наполняла мощной энергетикой, было эвфемизмом и являлось синонимом слова «фигня».

После того как я был морально раздавлен, Софья Владимировна в це­лях лучшего усвоения нами материала рассказала историю из своей жиз­ни — о профессоре МГУ, читавшем ей и ее сокурсникам лекции по выс­шей математике, когда они были в эвакуации. Однажды ночью он приехал из прифронтовой Москвы в зауральскую глухомань и сошел по ошибке на каком-то забытом Богом полустанке. В ходе опроса на местности выясни­лось, что идти до пункта назначения ему нужно верст десять с гаком. Вели­чина гака так и осталась невыясненной. Профессор был старенький, ночь темная, дорога длинная. Но он не впал в отчаяние и утешил себя каким- то следствием из теоремы Вейерштрасса, говорившим о том, что когда- нибудь до пункта назначения верующий в нее непременно дойдет. Старик Вейерштрасс, чьи соплеменники уже разглядывали Москву в цейссовские бинокли, не подвел: утром еле волочившего ноги профессора встречали со слезами на глазах его студенты, эвакуированные ранее.

Я шел по окраине Бадена и вспоминал поведанную мне некогда в про­шлой жизни Софьей Владимировной Штейнгардт историю. Назидатель­ную и поучительную. Теперь-то я знал и понимал, что точные науки при правильном их преподавании могут научить человека не только ориента­ции во времени и пространстве, но и мудрости жизни.

Впрочем, прошлого в Бадене давно уже не было, а было одно сплош­ное настоящее. Времени больше не было. Мне явилось само Бытие.

Старик

Я вступил в Курпарк триумфатором: мне салютовал бронзовый мужик на лошади, выполненный в стиле модерн. Он совсем не гармонировал со ста­ринным парком и выглядел в нем вставным зубом, а зелень на его бронзовой коже больше походила на трупную, нежели благородную, приобретаемую с годами. Зато белокожая прекрасная Ундина, разбрызгивавшая, как и в про­шлый раз, воду из фонтана над своими жертвами, даже не повернула головы в мою сторону, когда я послал ей свой неизменный воздушный поцелуй. Но я не был в претензии: эта мраморная красавица видела во мне мужчину, у которого нет по отношению к ней серьезных намерений. К тому же поклон­ников лучше, моложе и неизмеримо богаче меня было у нее не счесть.

Я выбрал пустующую в тени лавочку, кряхтя от удовольствия, сел на нее и, громко выдохнув, сделал картинный жест рукой, точно дернул ви­сящую на железной цепочке ручку сливного бачка.

  • Йес! Мы сделали это! — вслух сказал я себе.

Ответом мне были воображаемые грохот и урчание вырвавшейся на волю Ниагары.