Современность

прошлого

1

В первой декаде нового века моему поколению исполнится шестьдесят. Мы родились в последние годы войны или в первые послевоенные годы. Мы вкусили благополучие пя­тидесятых, пресытились им и взбунтовались. В шестидеся­тые годы мы политизирова­лись, в семидесятых начали свою трудовую и профессио­нальную жизнь, в восьмидеся­тых сделали себе карьеру, а на­чиная с девяностых заняли влиятельные позиции в поли­тике, правительстве, экономи­ке, образовании и средствах массовой информации. Еще несколько лет и наша звезда пойдет на закат.

 

На наших юбилеях мы бу­дем произносить речй о том, что хотели и что смогли дос­тичь. Большинство речей за­тронут тему прошлого — Тре­тий рейх и Холокост.

 

Если мы работаем в облас­ти науки, школьного образова­ния, культуры и массовых ком­муникаций, то прошлое рано иди- поздно становилось для нас и продолжает оставаться важной темой; для работаю­щих в политической, админи­стративной или правовой сфе­ре прошлое обострило наше понимание свободы, равенст­ва и справедливости; тем из нас, кто, посвятив себя эконо­мике, хозяйственной деятель­ности или свободным профес­сиям, размышлял об ответст­венности, неизбежно прихо­дилось обращаться к этой про­блеме в связи с Третьим рей­хом и Холокостом.

Прошлое в виде Третьего рейха и Холокоста сыграло для большинства из нас опре­деляющую роль. Оно находи­лось в центре наших споров и разногласий с родителями, оно набрасывало свою тень на формирование наших пред­ставлений о немецкой исто­рии; когда мы бывали за гра­ницей, то разговоры о про­шлом Германии заставляли нас осознавать себя немцами. Обращение к прошлому — не­зависимо от того, насколько большую или малую роль оно играло и продолжает играть в нашей работе, — сделалось со-

ставной частью нашего само­ощущения и внешних прояв­лений.

Таков актуальный повод для размышлений о современ­ности прошлого. После тех поколений, представители ко­торых — преступники и их жертвы — не решались гово­рить о прошлом, настал черед моего поколения: теперь оно задает тон, и для него разго­вор о прошлом кажется впол­не естественным. Поскольку наш опыт, волнующие нас те­мы и наши суждения о них превратились в мейнстрим, то таковым стало и прошлое, ко­торое сыграло для нас опреде­ляющую роль и по-прежнему занимает нас.

Здесь есть некоторая опас­ность. В шестидесятые годы приходилось отстаивать тему Третьего рейха и Холокоста как предмет общественных дискуссий, встречая значи­тельное сопротивление. Что­бы сломить ожесточенное со­противление, преодолеть же­лание забыть, вытеснить из сознания эти события, от нас понадобилось упорство, на­стойчивость в обращении к ним снова и снова. Однако упорство, проявленное моим поколением не без бунтарской гордости и моральной силы, сохранилось и тогда, когда в этом уже не было прежней ну­жды. Почти не осталось тех, кого следовало убеждать, что нельзя забывать прошлое, нельзя вытеснять его из созна­ния. Для обращения к прошло­му уже не требовалось мораль­ной силы, которой можно бы­ло бы гордиться.

Результатом стала опреде­ленная банализадия. Еще одна


памятная дата, еще один мемо­риал, очередной симпозиум, новая книга или статья, ратую­щая против забвения прошло­го, против его вытеснения из нашего сознания. Косово срав­нивалось с Освенцимом, Сад­дам Хусейн с Гитлером, снай­перы-пограничники на Бер­линской стене с убийцами из концлагерей, нынешняя ксе­нофобия с тогдашним антисе­митизмом — необходимая на­стойчивость в обращении к прошлому разменяла его на мелкую монету.

Для следующего поколе­ния это обернулось фатальны­ми последствиями. Следую­щее поколение нередко де­монстрирует, что прошлое, Третий рейх и Холокост, на­били им оскомину, а объясня­ется это той банальной назой­ливостью, с которой школа и СМИ заставляют молодежь об­ращаться к прошлому. Следую­щее поколение порой говорит о прошлом с долей легкомыс­ленности и даже цинизма, что обусловлено тем нравствен­ным пафосом, с которым мое поколение апеллирует к про­шлому, используя его для срав­нений с нынешним днем, хотя для подобных апелляций и сравнений уже не достает мо­ральных оснований.

Дело не в том, что сравне­ния вообще недопустимы. Те­зис об абсолютной, ни с чем не сравнимой уникальности Холокоста столь же фатален, как и мелкая монета баналь­ных сравнений. Уникальное, ни с чем не сравнимое про­шлое, удаляясь на историче скую дистанцию, уже не спо­собно мобилизовать нас, а нравственный пафос, с которым говорится о прошлом, уходит в пустоту. Нравствен­ный пафос, если он не сопро­вождается экзистенциальной моральной ангажированно­стью, теряет свою убедитель­ность, и следующее поколение чутко это улавливает.

2

Историческая уникальность Холокоста и Третьего рейха вызывает непреходящую тре­вогу, мучительные размыш­ления о том, как наша страна с ее культурным наследием, ее уровнем цивилизации ока­залась способной на подоб­ное варварство. Возникает во­прос: если столь непрочным был тогдашний лед на кото­ром культура и цивилизация чувствовали себя в безопасно­сти, то насколько надежен лед, на котором мы живем се­годня? Что защищает нас от обрушения? Индивидуальная мораль? Общественные и госу­дарственные институты? Сде­лался ли ледяной слой со вре­менем прочнее или же тече­ние лет всего лишь позволило нам забыть, что лед весьма то­нок?

Это фундаментальные, эк­зистенциальные вопросы на­шего нравственного бытия в качестве индивидуумов, обще­ства и государства. Это вопро­сы, которые заставляют нас за­думываться и тревожиться, не­смотря на десятилетия куль­турной и цивилизационной стабильности. Но эти вопро­сы не преследуют нас постоян­но, они не требуют от нас еже­дневных ответов. Возможно, тут и нечего сказать, кроме то­го, что необходимо жить с не­
изменным чувством ответст­венности за все, что нас окру­жает: за наши отношения с другими людьми, за нашу рабо­ту, за наши общественные и государственные институты.

Есть и другая опасность, связанная с обращением мое­го поколения к Третьему рей­ху и Холокосту: урок, который мы извлекли из прошлого, но­сит скорее нравственный, не­жели институциональный ха­рактер. Наших родителей, учителей, профессоров и по­литологов мы упрекали в сле­поте, трусости, оппортуниз­ме, честолюбии и карьеризме, в недостатке гражданского му­жества. Этими упреками под­разумевались дефекты инди­видуальной морали, что тре­бовало формирование новой личной морали. !

Моральные требования, на которых основывались выдви­гаемые обвинения, не только осуждали недолжное поведе­ние, но и предполагали демон­страцию поведения должного, а именно проявление граждан­ского мужества. Став педагога­ми, мы 4 наше поколение — старались привить следующе­му поколению умение прояв­лять гражданское мужество, нравственную смелость. Это, по нашему убеждению, выте­кало из уроков прошлого. Счи­талось необходимым учить гражданскому мужеству и нравственной смелости. Зло надлежало пресечь в самом за­родыше, чтобы у гражданско­го мужества и нравственной смелости было больше шансов для победы. Надлежало зада­ваться вопросом: как бы ты сам повел себя в критической ситуации, каковыми они быва-


 

ли в прошлом, дабы подгото­виться к испытаниям, кото­рые могут предстоять в буду­щем.

Конечно, прошлое учит и этой истине. Но такова лишь половина дела. Не менее на­глядно история свидетельству­ет о беспомощности индиви­дуальной морали, когда отсут­ствуют институты, в которых индивидуальная мораль полу­чает признание, к которым она может апеллировать и на поддержку которых она может рассчитывать. Если же пар­тии, профсоюзы и обществен­ные организации, церкви, университеты, школы и суды подчинены единому идеологи­ческому диктату, то для мо­рального противостояния ос­тается лишь возможность са­мосохранения в виде риско­ванного героического жеста. Если же в прошлом Третье­го рейха и Холокоста и суще­ствовало сопротивление, ко­торое было чем-то ббльшим, нежели героический жест, то оно основывалось не только на индивидуальной морали, но и на коммунистической или социалистической соли­дарности, на христианской ве­ре и церковной ответственно­сти, на аристократической и офицерской чести. Основате­ли ФРГ, авторы ее Основного закона, перед лицом уроков прошлого даже лучше, чем мое поколение, понимали не­обходимость как индивидуаль­ной морали, так и обществен­ных, государственных инсти­тутов, которые должны высту­пать хранителями индивиду­альной морали, чтобы в ре­шающий момент она смогла выступить в качестве силы со­
противления. Индивидуаль­ная мораль должна функцио­нировать в рамках этих инсти­тутов и ради отстаивания этих институтов.

В правильно функциони­рующих институтах мораль действует как бы само собой. Это не означает, что функцио­нирование институтов долж­но быть насквозь подвергнуто морализированию или что там необходимо насаждать не­кую особо возвышенную мо­раль; морализаторские апел­ляции к политике, морализа­торские аргументы при отрав­лении правосудия, морализа­торские заявления церкви по всем вопросам общественной жизни и нравственности или морализаторская эмфаза в дискуссии об ответственности школы и университета— все это негодное наследие нашего прошлого.

3

Разве в этом заключается пре­одоление прошлого? Разве этим исчерпываются размыш­ления о том, какие уроки дает нам прошлое для нынешней жизни на поверхности льда?

Чем дольше мы живем с представлением, что прошлое можно и нужно преодолеть, тем парадоксальнее склады­вающаяся ситуация. Когда го­ворится о преодолении, то обычно имеют в виду какие-то трудности: например, перед нами возникает сложная зада­ча, мы работаем над ней и в конце концов добиваемся ре­шения. Трудность преодоле­на, ее больше нет.

Представление о том, что прошлое можно и нужно преодолеть, не только содержит в себе желание избавиться от прошлого, но даже требует по­добного избавления. Дело об­стоит вроде бы так же, как с любой задачей: кто усердно работает над ее решением, вправе ожидать, что решенная задача перестанет его дони­мать. Совершив прилежную работу памяти, мы вправе на­деяться, что нас перестанет донимать прошлое. Кто умеет вспоминать, имеет право за­быть.

Парадокс становится оче­видным, когда именно те пред­ставители моего поколения, кто проявляет особенную чут­кость по отношению к про­шлому и деятельную заботу о мемориальной культуре, стал­киваются за границей с непри­язнью; отсюда их сокруше­ния — как же так, ведь мы столь чутко и ангажированно относимся к прошлому? Поче­му же иностранцы демонстри­руют нам свою неприязнь, отождествляя нас с этим про­шлым?

Желание, чтобы нас не отождествляли с травмирую­щим прошлым, вполне оправ­данно. Однако вряд ли оправ­данно предположение, что фиксация на травмирующем прошлом способна избавить от него. Коллективное и инди­видуальное прошлое травми­рует не только тогда, когда действует запрет на воспоми­нание, но и тогда, когда о про­шлом заставляют помнить. Фиксация на прошлом — это обратная сторона его вытесне­ния из сознания. Излечение травмы предполагает как спо­собность помнить прошлое, так и способность забыть о
нем, оставить прошлое в по­кое, то есть равные возможно­сти для памяти и забвения.

Это относится к жертвам и их потомкам в не меньшей сте­пени, чем к преступникам и их потомкам. Исцеление травмы наступит лишь тогда, когда оно будет успешным для обеих сторон. Но на то, что оно увен­чается успехом для противо­положной стороны, можно только уповать, на это нельзя твердо рассчитывать.

Прилежно осуществляя соб­ственную работу по преодоле­нию прошлого, немцам нельзя требовать от другой стороны оставить прошлое в покое. Как и о чем там будут помнить, насколько удастся избавиться от травмы, скорбя о жертвах, обвиняя преступников, требуя от их потомков возмещения за причиненный урон, — это де­ло иной стороны. Мы не впра­ве ни превозносить собствен­ные заслуги, ни возмущаться, а обязаны проявлять уважение к трудной работе иной сторо­ны над тем прошлым, которое сделала травмой наша сто­рона.

Но мы не обязаны призна­вать справедливыми все действ вия иной стороны, принимать все ее обвинения и требова­ния. Тот факт, что обвинение исходит от другой стороны, сам по себе еще не свидетель­ствует о его правомерности, а предъявление компенсацион­ных претензий еще не означа­ет необходимости безотлага­тельной оплаты. Однако, воз­можно, не одно лишь право, а такт и учет не только тех чувств, которые испытывает другая сторона, а также того, как все это воспринимается


окружающим миром, заставля­ет расплачиваться даже тогда, когда прямой долг отсутству­ет. Так и должно быть. Однако это уже не объясняется нашим отношением к собственному прошлому. Это свидетельству­ет о травматичности прошло­го для другой стороны, но не означает, что оно продолжает оставаться травмой для нас са­мих. Диалог способствует из­лечению травмы, но оно про­исходит для каждого в отдель­ности, поэтому одна сторона не должна ждать, пока исцеле­ние удастся другой стороне. Взаимное ожидание лишь за­тянет исцеление.

Прошлое непреодолимо. Но можно сознательно про­должать жить с теми вопроса­ми, которое прошлое ставит перед настоящим, и с теми чувствами, которые прошлое пробуждает в Настоящем. Да, прошлое ставит перед нами не только вопросы, оно может за­ставить нас скорбеть, возбуж­дает страх или гнев, поражает немотой, потерей самооблада­ния, утратой веры в человече­скую и божественную справед- ливость, оно может заставить нас страдать не только по вине тех, кто совершал преступле­ния, но и тех, кто был свидете­лем злодеяний или закрывал на них глаза, а позднее не от­рекся от преступников, оста­вив их в своей среде.

Там же, где прошлое не ставит вопросов перед настоя­щим и не пробуждает сего­дняшних эмоций, не стоит разменивать его на мелкую мо­нету. От размены морлльпых заповедей прошлого на мел­кую монету ничего не выигра­ешь, зато легко многое проиг­

 

рать и потерять. Вопросы и чувства, которые не возника­ют у следующего Поколения в связи с Третьим рейхом и Хо­локостом, могут возникнуть в другой связи. Ведь молодым людям многое все равно пред­ставляется не так, как это бы­ло пережито первым поколе­нием и моими ровесниками. Третье поколение едва ли при­частно к прошлой вине, а уж следующее поколение — тем более.

4

От прошлого Нельзя отрешить­ся. И не потому лишь, что не­возможно забыть всей чудо­вищности его ужасов. Не толь­ко Потому, что из-за них прихо­дится сознавать реальной угро­зу для нашего культурного и ци­вилизационного существова­ния. Прошлое является мате­риалом, который содержит в себе все темы и проблемы мо­рального характера. Ответст­венность и принципы, сопро­тивление и приспособленчест­во, верность и предательство, неуверенность и решимость, власть, алчность, право и со­весть — нет такой моральной драмы, которая Не разыгралась бы в прошлом, обнаруживая свою близость к нынешней ре­альности и способность вос­произвестись хотя бы в худо­жественной форме.

Холокост й Третий рейх являются — в отличие от ста­линских и пОлпоТоВскйх “kil­ling fields” — перверсиями бур­жуазной культуры и даже этой Извращенностью лишь под­тверждают свою содержатель­ную и формальную универ­сальность. Поэтому пй в ( ер

 

 

Мании, ни в остальном мире еще долго не иссякнет поток книг, кинофильмов, театраль­ных постановок и прочих ху­дожественных работ или ме­мориальных акций, посвящен­ных Холокосту и Третьему рейху. Тут также проявляется универсальность прошлого: Холокост и мировая война бы­ли последними исторически­ми событиями, в которых так или иначе участвовали все немцы и евреи, Восточная и Западная Европа, Америка, Азия и Африка. Эти события в особой степени служат нашей общей истории.

Это означает, что прошлое не уходит. Даже если не пред­принимать чрезвычайные уси­лия и не проводить специаль­ные мероприятия; даже если бы мое поколение не повторя­ло сегодня вновь и вновь уроки, затверженные в 6о и 70-е годы, сыгравшие для нас определяю­щую роль; даже если бы следую­щему поколению прошлое не навязывалось с риском набить молодежи оскомину и поро­дить у нее цинизм. Именно в силу универсальных характери­стик прошлое Третьего рейха и Холокоста может стать истори­ей для следующих поколений.

Когда коллективное или индивидуальное событие ста­новится историей, оно пере­стает доминировать над кол­лективной или индивидуаль­ной биографией, а интегриру­ется в них. Применительно к Третьему рейху и Холокосту это подразумевает, что немец­кая история перестает выгля­деть так, будто она вся устрем­лена к этим событиям и реали­зуется в них. И современная немецкая история уже не рас­
сматривается, не вспоминает­ся и не обсуждается исключи­тельно в свете этих событий. Отвергнутая в Третьем фейхе, маргинализированная в пяти­десятые и шестидесятые, а по­том привилегированная в се­мидесятые годы литература, авторы которой преследова­лись нацистами и эмигрирова­ли из Германии, теперь изуча­ется литературоведами и фи­лологами со всеми ее сильны­ми, но и слабыми сторонами. При этом немецкие институ­ции не претендуют на заботу об еврейском наследии и его опеку, хотя необходимые для этого расходы превышают возможности самой живущей в Германии еврейской общи­ны и представляются ей про­блематичными. Доминирова­ние обнаруживает здесь свое второе лицо: оно редуцирует не только немецкую, но и ев­рейскую историю, а множест­во немецких ансамблей, кото­рые сегодня увлекаются, ска­жем, музыкой клезмеров, лишь создают умильное ощущение бесконфликтности.

Когда в биографии появля­ется фальшь, то фальшивит и самосознание, и отношение к окружающим. Для молодого поколения естественно жела­ние гордиться тем, что ты не­мец, и это обнаруживает по­требность в биографии без фальши в самосознании и от­ношении к окружающим. Для молодого поколения прошлое Третьего рейха и Холокоста уже не может быть той совре­менностью, какой оно было для моего поколения, а чтобы молодежь не отказывалась от прошлого, оно должно сохра­ниться в истории. Гордиться можно лишь собственными достижениями, а не тем, кто ты есть. Вместо того чтобы уверять молодое поколение, что у него, как и у нас самих, есть право на гордость, мы обязаны исполнить для моло­дого поколения свой долг, а именно интегрировать про­шлое в коллективную биогра­фию. Будущее современности прошлого и есть — история.