В конце тридцатых Мяулин прочитал только что вышедший в русском переводе Риты Райт роман американского писателя Эрнеста Хемингуэя «Фиеста». Конечно же он сразу вспомнил того американца в «Клозери де лила», о котором рыжеволосая жена, по имени Хедли, говорила, что он будущий великий писатель. Роман поразил Мяулина своей силой, но не смыслом, которого он не увидел в мужчинах и женщинах, желающих любви и не находящих ее. Зато следующий роман — «Прощай, оружие!» в русском переводе Калашниковой ненадолго согрел обледеневшую душу Мяо Ронга. Особенно финал, в котором герой вынужден пережить смерть своей возлю­бленной и навсегда остаться в одиночестве. Ведь это было так про него!

 

И что самое удивительное, ни разу в жизни, с тех пор, как погибла Ли, Ронг не мог заставить себя плакать. Что-то случилось с его слезными же­лезами. А тут, дочитав роман Хемин Гуэя, он вдруг с ужасом почувство­вал, как две огромные слезы выкатились из его глаз.

  • Что с тобой, Мяу? — откуда-то издалека спросила его Ли.

И он ответил ей:

  • Сам не знаю. Воистину был прав Пушкин, написавший: «Над вы­мыслом слезами обольюсь».
  • Ну да, ты ведь у нас христианин! Не хочешь ли ты, Тигренок Мяо, переметнуться к Цзян Цзеши? Этот подонок вон тоже принял христианство. Вы с ним споетесь. Он тоже покрестился не по велению сердца, а по требованию жены. Чтобы овладеть наследием Сунь Ят- сена.
  • За что ты оскорбляешь меня, поэт Мао? — холодно и тихо отозвался Ронг. — Не советую тебе так разговаривать с одним из самых преданных тебе людей.
  • Ладно, прости меня, я погорячился. Действительно, я слишком эмо­ционален.
  • Эмоционален — это мягко сказано. Ты невоздержан, мой дорогой старший друг.

Чан Кайши действительно, как и Мяо Ронг, покрестился по расчету, но, как и Ронг, со временем проникся Христовыми истинами и даже на­писал книгу «Струи в пустыне», в которой доказывал, что христианство, как вода, орошает иссохшую почву человеческой души и заставляет пус­тыню расцветать. И Ронг сильно сокрушался, что это не Мао Цзэдун на­писал такую книгу, а его ярый враг.

Сам Мяулин все чаще стал склоняться с авторучкой над чистым листом бумаги, писал публицистические статьи, критические разборы литератур­ных произведений, даже стал сочинять собственные рассказы и повести. Но писать о Ли он даже и не помышлял. Это было нечто священное, са­кральное, недоступное для пера. То, куда ни один писатель не имел права даже краем глаза заглянуть. И он писал о ком угодно, только не о себе и не о дочери генерала Донского.

Еще он переводил русских и советских писателей — Куприна, Бунина, Симонова, Фадеева. И Алексея Толстого, с кем ненадолго свела его судь­ба в Париже, с кем он лихо распевал «Интернационал» за пару часов до того, как погибла Ли.

Когда в 1945 году ставшая самой мощной в мире Советская армия разгромила в Маньчжурии японцев, в Китае с новой силой вспыхнула гражданская война между Гоминьданом и Гунчаньданом. В тот же год Мао Цзэдун был избран председателем Центрального комитета Китай­ской коммунистической партии.

  • Хотя должен был стать им еще на первом нашем съезде, четверть века тому назад, — подчеркнул Мяо Ронг в своем выступлении на Седь­мом съезде, который проходил в Яньане. Теперь уж Ронг был в числе де­легатов, коих насчитывалось более полусотни, в отличие от того первого, шанхайского съезда, где их было всего двенадцать.

Вот уже почти четверть века протекло с тех пор, как он обрел и так стремительно потерял свою незабвенную Ли! И все эти годы струи любви неиссякаемо сочились сквозь его окаменевшее сердце, как струи реки текут мимо высоченных каменных изваяний Гуйлиня. Ему теперь было сорок пять, и на висках у него появился серебряный снежок, не менее привлекательный для женщин, чем серебро на висках полковни­ка Трубецкого, чьи кости давно уже покоились на кладбище Монпар­нас.

  • Сколько можно носить траур по безвременно угасшей жене? — спрашивал Ронга новоизбранный председатель ЦК КПК. — Оглянись вокруг себя, Тигренок! Сколько прекраснейших женских глаз сверкает при виде твоей умудренной мужской красоты. Тебе достаточно только указать пальцем, и в тот же миг перед тобой распахнется неземное бла­женство.
  • В Гунчаньдане хватает других великолепных членов, — уклончиво отвечал Мяо Ронг. — И среди них можно отыскать неженатых.
  • Но как ты можешь жить без женской ласки! — хлопал его по плечу один из главных членов политбюро Чжоу Эньлай.
  • Почему вы считаете, что я обделен женской лаской? — холодно усмехался Ронг. — Ли навсегда одарила меня струями своей любви. Мне хватит их до конца моих дней, сколько бы Бог ни отпустил их.

Сам Мао Цзэдун к моменту своего долгожданного избрания на высо­кий пост в Гунчаньдане был уже в четвертый раз женат. Впрочем, первую свою официальную жену, Ло Игу, он женой не считал и по его исчисле­нию прелестная кинодива, на которой он женился в 1938 году, являлась его третьей дарительницей неземных блаженств.

После одной из ссор Хэ Цзычжэнь уехала в Москву, сбежав от мужа из Яньаня, где тогда в пещерах находился штаб Гунчаньдана. И тогда же в Яньане появилась шанхайская кинозвезда, эффектная красотка Лань Пи. Откуда-то она знала, что Мао станет великим вождем Китая, и ре­шительно нацелилась на него. Лань Пи была моложе Мао на двадцать один год. Когда он выступал, она садилась в первом ряду с тетрадкой и все записывала. Мао обратил на нее внимание, и вскоре они стали лю­бовниками. Его восхищала ее хрупкая красота настолько, что он махнул рукой на единственный недостаток актрисы — шесть пальцев на правой ноге. Лань Пи попросила его дать ей новое имя, такое, которое ему боль­ше всего нравилось. И он придумал: Цзянь Цин — «лазурная река». Хэ Цзычжень пришлось испытать то же, что в свое время Зорюшке. Она по­лучила развод, а Мао женился на Лань Пи, отныне носившей новое, им самим придуманное имя. Вскоре Цзянь Цин родила ему дочку, которой Мао придумал имя Ли На.

— В данном случае это личное дело Сталина, а не наше.

После разгрома Японии Чан Кайши предложил Мао Цзэдуну создать коалиционное правительство. Силы были неравные, армия Гоминьдана насчитывала более четырех миллионов человек, в армии Гунчаньдана не было и полутора миллионов, но председатель ЦК КПК отказался от протянутой руки, и гражданская война заполыхала по всему Китаю. Мао знал, как коррупция разъедает руководство Гоминьдана, и верил, что рано или поздно победа и власть в Китае должны были сами упасть в его руки.

В 1947 году Гоминьдан одержал свою последнюю победу в войне с Гунчаньданом, штурмом захватив коммунистическую столицу Яньань. Эвакуируясь из пещер Яньаня, Ронг вспоминал слова Ли о том, как ей нравится спасаться бегством от погони, от опасности. И особая грусть пронзала его сердце.

 

 

В начале сороковых годов в России началась страшная война против напавшей на СССР Германии, а когда под Москвой, в Сталинграде и под Курском Красная армия сломала хребет гитлеровскому вермахту, Мао од­нажды сказал:

  • Вот видишь, как прав был Сталин, вовремя очистив страну от воз­можных предателей и перебежчиков, от зажравшихся и ставших паркет­ными генералов. Что ты теперь скажешь, Тигренок Мяо?
  • Скажу, что поэзия революции, быть может, и правильная, но уж слишком суровая и, я бы даже сказал, бесчеловечная, — вздохнул Ронг, чем вызвал у Мао вспышку гнева.