Он протянул горящую сигару к паутине, свисавшей сверху, и ткнул в нее зловещим красно-сиреневым огнем. Паутина вспыхнула разом, огонь рванул вверх, с треском сжигая прозрачные сети, все кругом полыхнуло, как во время грозы, и сразу потухло. Остался лишь негустой дым, который вытягивало в верхние узкие окошки, выбитые еще во время войны. Бомба попала прямо в жилой дом, стоявший между крыльев Новодевичьего монастыря. Дым медленно тянулся вверх, оставляя запах паленой бумаги, карбида и серы.

 

  • Бежать некуда,— повторил клоун, рассматривая Дрона, — и незачем. Пока ты мне нужен, будешь здесь, — он скривился не то от смеха, не то от боли.
  • Зачем я тебе? — Нужно было рассчитать удар ключом. Понятно, такого перца запросто не возьмешь. Тем более, сидя на неудобной станине. Дрон закряхтел, заерзал и принялся медленно слезать, поворачиваясь спиной к клоуну, чтобы тот не рассмотрел ключ. Теперь резко рвануть, развернуться и ключом по башке.
  • Не боишься, что убьешь? — хмыкнул клоун.
  • Нет! —Дрон кинулся с разворотом к нему и врезал по кумполу. От души.

Клоун даже не дернулся, просто сидел, прикрыв глаза, с презрением глядя на

Дрона.

Здоровенный ключ просвистал в пустоте и врезался в золотую спинку кресла. Брызнули щепки, а клоун сидел, будто и не сквозь него пролетел тяжеленный ключара. Дрон снова схватил ключ, — так же не бывает, он не сумасшедший, но клоун слегка повел рукой с сигарой, и Дрона подняло вверх. Невысоко — так, на уровень бородатых стариков, нарисованных на стенах. Они на картинках выглядели испуганными.

Клоун двинул рукой, Дрон опустился на каменный пол.

  • Ключ положи на место, — клоун почему-то стал выглядеть усталым, сидел с прикрытыми глазами. — Как мне надоело все это! — Он печально вздохнул, делая вид, что не видит, как Дрон притырил ключ под ремень. — Давай договоримся, — сказал он тихо, — баш на баш.
  • Чем махаться будем? — повернулся Лёха, рассматривая усталого клоуна. Конечно, тот прикидывался усталым, отчего это «баш на баш» настораживало.
  • Я редко бываю откровенным, — негромко сказал клоун и рукой прижал пилотку покрепче, будто она сползала. — Мне это не нужно. Мне всегда верят, — он грустно улыбнулся. — Или не верят, — клоун стриганул глазами в сторону громадных железных дверей — выхода из храма. — Но ты мне нравишься...

Точь-в-точь как у Софьи: «Ты хороший мальчик, но.», и после этого начинались неприятности.

  • Махнемся? — клоун говорил тихо, будто все еще не просыпаясь.

Но Дрон знал эти приемчики. Детский дом — не детская площадка. Научит кой-

чему.

  • На конфеты? — клоун зыркнул на Дрона. — Целый ящик, а? Видел, в каких ящиках «батончики» возят? — он показал руками ящик, вдвое больше обычного.

«Он что, за фрайера держит, хочет за конфеты что-то отторговать?»

  • Не нравятся конфеты, можно на курево. Или портвейн? Целый ящик? Двадцать бутылок!

«Шестнадцать, во-первых! Знает, гад, что мы портвейн пили!» Конечно, пили. И не раз. Продавали картошку — и на портвешок. Правда, Лёхе не доставалось, так, по паре глотков.

  • Пацанов порадуешь!

Пацанов клоун помянул зря. Дрон разом припомнил стычки и базары с чужими, из громадного домищи, который называли почему-то «Порт-Артур». Припомнил, как держали себя пацаны.

  • На что махаться? — он уже понимал, что ни брать, ни ждать от клоуна ничего нельзя. Надо бить первым и рвать когти. Только куда? Железные ворота всегда закрыты. Причем снаружи.
  • Мне генерал Миллер Евгений Карлович в Галлиполи рассказал, — клоун жевал сигару, внимательно присматриваясь к Дрону, — ты знаешь, что такое Галлиполи? Нет? И про генерала Миллера не слыхал? — он ухмыльнулся довольно. — Мне нравятся такие люди. Tabula rasa. Что такое «tabula rasa», тоже не знаешь? Это значит — чистая доска. Обычно говорят в переносном смысле, — он пыхнул сигарным дымом в сторону Дрона. — Но тут я вижу — просто чистая доска, в прямом.

За доску полагалось бы врезать. Но неудачный опыт уже был, надо потерпеть.

  • Евгений Карлович — чистая душа, прекрасный вояка, но — глуповат, — клоун поудобнее пристроился в кресле. — В апреле семнадцатого года его собственные солдаты отколошматили и ранили, — он наслаждался воспоминаниями. — Велел горе- вояка красные банты с чинов своего корпуса снять! Доигрался, привезли в Питер, в трибунал.

Прямо над его головой в дурацкой мятой пилотке торчали щепки разбитого Дроном кресла. «Неплохо врезал!»,— подумал он, и клоун тут же подскочил.

  • Неплохо врезал? Дурачок! Не бывало, чтобы мне кто-то «неплохо врезал», понял?
  • Ты на «понял» меня не крути, понял? — по-пацански ответил Дрон.
  • Слушай, — негромко, но медленно и страшно сказал клоун. Дрон вдруг увидел, что у него железные зубы и усы под носом, которых раньше не было. — Ты не понимаешь чего-то... — он на секунду задумался. Видно, с такими пацанами встречаться не приходилось. — Не ты будешь говорить, что делать, а я тебе, — он смотрел Дрону прямо в глаза. — Ты думаешь, я не знаю, где икона спрятана? Или я ее достать не могу? — он покосился в сторону треснувшей и отслоившейся штукатурки возле большой картины. — Так вот, этот Миллер, повторюсь, горе-вояка, — клоун заговорил громко, будто его должны были услышать на другом конце футбольного поля фабрики «Скороход», — спрятал здесь, в алтаре, под престолом икону, которой крестила его мать. А один гаденыш, это я про тебя говорю, иконку спер и перепрятал. Так? — неведомая сила снова поддернула Дрона и даже тряхнула в воздухе. — Так?

Все-таки это не он выступал в домике на празднике 35-й годовщины Октября. Или уж совсем тупой, как неизвестный никому генерал Миллер. Мог бы понять, с кем имеет дело.

  • За гаденыша ответишь, козел! — Дрон приземлился неудачно, спиной к клоуну, но ответить успел как надо. Козлом в домике можно было назвать только последнего негодяя. Даже Витьку Козлова называли только «Витёк».

Но клоун не особенно и взбеленился. Тряхнул, правда, за шиворот:

— Куда дел икону? — он снова покосился в сторону, где была припрятана икона. — Ты сейчас пойдешь, — клоун говорил спокойно, глядя прямо в глаза Дрону. — Не крути головой! — Он повысил голос. — Пойдешь и возьмешь икону. Смотреть в глаза! — он дернул Дрона за рукав. Тот отмахнулся и почти сбил с головы клоуна пилотку. — Verschwinde hier, du Mistvieh!1 — почему-то не по-русски прокричал клоун и схватился за пилотку обеими руками.

«Шпион, что ли?» — мелькнуло у Дрона. Но на киношного шпиона клоун смахивал мало.

  • Ich werde dich gehorchen lassen, ich werde dich diese beschissene Ikone bringen lassen, du Arschloch! Ich werde dich dazu bringen, es zu ziehen und es in meiner Gegenwart zu zerschlagen! Du wirst es schaffen, Schlаks! Und du wirst mir dienen![1] [2] — Он кричал еще что-то, но Дрон уже ничего не слышал. Левой он вцепился в горло клоуну, а правой принялся молотить по морде, не разбирая, лишь бы попасть.

Клоун тоже схватил его за горло, приподнял и со смехом отшвырнул в сторону.

  • Помолиться не пора? — Дрон понял, что это он так шутит.

И тут же с ужасом почувствовал, что висит, как висел однажды на крюке строительного крана, сорвавшись с его стрелы. И не просто висит, а медленно плывет вдоль стен, мимо картин, нарисованных на них. Странно, но рисованные картины словно высвечивались, оживали, едва он к ним приближался, люди на них начинали двигаться, но тоже странно, как в мультиках: одни отворачивались от него, обхватив головы руками, другие прятали лица, третьи смотрели молча, и глаза их наполнялись слезами. Дрон медленно плыл мимо живых картин, сам не зная отчего проникаясь страхом и состраданием к тем, кого видел, особенно когда женщины поднимали руки вверх, к беззаботно голубому небу, а потом прятали лица в ладонях, стараясь не смотреть на него.

  • Хватит? — услышал он голос клоуна.

Лёха хотел было крикнуть: «Пошел ты к ...!», — но тут приблизилось лицо женщины с сухими, горящими глазами, которая молча шевелила губами, будто хотела сказать не то «Терпи!», не то «Прости!» Матерное «Пошел ты!» пришлось бы крикнуть прямо ей в лицо, и Дрон промолчал.

Клоун в новом облике — в усах и с железными зубами — понял это по-своему, Дрон почувствовал, как его небрежно поставили на пол. Почти бросили с высоты.

А вот голос его Дрон почти не узнавал. Он вдруг стал шипеть, словно втягивал воздух сквозь зубы, и по-старушечьи пришепетывать.

  • Ты пойми, Лёха, пойми по-человечески, мне жить негде, понял? А здесь — самое место. Храм, — Лёхе показалось, что слово «храм» он даже пропел, — храм великолепный! А фрески? Живопись какая! А мозаики — видел? Здесь вся жизнь Иисуса расписана, притчи Ветхозаветные!... И все они — мертвые, мерт-вы-е! Все в моей власти! Знаешь, почему? Ах ты, дурачок малый, — он просто запел: — Чистенькая дурашливая досточка наша, — Дрон с отвращением почувствовал, как тот гладит его по голове твердой и холодной, будто мороженая треска, рукой. — Да потому, что храм этот не ос-вя-щен! Не ос-вя-щен! — прокричал он во весь голос. Эхо отозвалось в арках и унеслось в купол, к бородатому Богу. — Построили, расписали, — клоун захохотал, хохот снова прогремел под арками, на хорах и унесся вверх, — и не освятили! Вот они, русские люди, — не успели освятить! Годами строили, а полдня на освящение — не нашлось! — он был в восторге. — Не нашлось! Это самый дом для меня, то, что нужно! — он сильными ручищами повернул Лёху к себе. — Один придурочный, Миллер, будто чувствовал свой конец, притащил сюда икону крестильную. «Утоли моя печали».

И в алтаре, под престолом спрятал. Не знал, видно, бедняга, что храм-то неосвященный! А то мне в алтарь и ходу не было бы, а? — он схватил Лёху двумя руками за уши, заглядывая в лицо. — А еще один блаженный, — клоун ласково смотрел на Лёху, скрипя при этом железными зубами, — иконку эту спер и перепрятал, — Дрону показалось, что рисованные фигуры на стенах стали воздевать руки и метаться в панике. — Тебе зачем иконка-то эта? Ты ведь в Бога не веруешь?

Но запаниковали они, похоже, напрасно: Лёха изловчился, уж когда тебя за уши держат — это святое дело! — и врезал клоуну коленом промеж ног. И в этот раз попал не в пустоту. Хотя, видно, и не очень сильно. Клоун дернулся, отпустил уши и даже отступил, плюхнувшись в кресло.

  • Вот и благодарность, — сказал он грустно. — Я ведь могу тебя заставить, будешь мне служить, du Mistvieh1, икона тебя не спасет, а я упрашиваю, баш на баш предлагаю, — он снова пригорюнился. — Для тебя иконка — что? — доска! А мне жизнь отравляет!

Вообще-то он был прав. Икону эту действительно вытащил Лёха-Дрон. Как-то носились по церкви, играли в казаков-разбойников и Лёха, пролетая в полукруглой комнате, услышал, как под ногой бухнуло что-то. Вроде под одной из плиток — пустота. А через день-другой вспомнил об этом, постучал по плитке — гудит, достал маленький чекан, тиснутый на уроке труда, и принялся аккуратно обстукивать плитку, пока она не вывалилась.

  • Она мне жизнь отравляет! — клоун скривился, стал похож на Пашку-придурка, который побирался на мосту через Обводный. У Фрунзенского универмага. — Тебе икона зачем? — теперь он корчился, как нищий Пашка. — Она мне спать не дает, понимаешь? Глаза закрою и вижу, как он в Галлиполийском лагере мучается, с турками лается, змей гоняет... — Дрону показалось, что Пашка-придурок заплакал. — А он змей с детства боялся. — этот новый Пашка принялся размазывать слезу по нечистому, в красных прыщах и следах ожогов лицу. Говорили, что Пашка был танкистом, но рёхнулся от контузии. — А во Франции все его продали, все, все, — гундосил Пашка, — а дружок его, тоже генерал называется, Скоблин, к большевикам в ГПУ служить пошел, сдал его, сволочь, вместе со своей прошмандовкой Плевицкой, тоже мне певица.

Из всего этого бреда Дрон понял только слово «прошмандовка», пусть и не знал, что это такое.

  • И как везли его на корабле в клетке, как убивали на Лубянке, вижу, — канючил Пашка, косясь на Дрона хитрым коричневым глазом. — Не с первого выстрела грохнули, зачем мне страдания эти принимать, верно? Geh raus, du Arschloch! Ich werde dich gehorchen lassen, ich werde dich diese beschissene Ikone bringen lassen, du Arschloch! Ich werde dich dazu bringen, es zu ziehen und es in meiner Gegenwart zu zerschlagen! Du wirst es schaffen, S^Uks! Und du wirst mir dienen! Aber fick mich mit Ikonen und Miller, ich brauche deine kleine Seele, ein saubere Diele![3] [4]

Лёха может и поверил бы в его страдания, но когда он специально бегал к Фрунзенскому, чтобы отсыпать придурочному Пашке мелочи, оставшейся от картошки, тот всегда поднимал голубые, налитые слезами глаза и гундосил невнятной скороговоркой: «Ай, плохо люди-то как живут, плохо как. А вы их не убивайте, убить легко, жить трудно!» Голубые глаза!

  • Понял, понял меня! Раскусил! — Пашка соскочил с кресла и медленно пошел на Дрона, как-то по-особому раскачиваясь на кривых ногах. — Умный, сообразил, кто я! А умные долго не живут!

Дрону показалось, что он услышал откуда-то сбоку крик, покосился в ту сторону, где за отслоившейся от стенки штукатуркой была притырена икона, и будто луч прожег его: луч из глаз той женщины, что смотрела на него в упор со стенки и что- то шептала.

 

[1] А ну брысь, скотина! (нем.)

[2]   — Я тебя заставлю, заставлю притащить эту дрянную икону, скотина! Притащить и разбить в моем присутствии! Ты это сделаешь, пустая доска! И будешь, будешь мне служить! (нем.)

[3] Скотина (нем.).

[4]   А ну брысь, скотина! Я тебя заставлю, заставлю притащить эту дрянную икону, скотина! Притащить и разбить в моем присутствии! Ты это сделаешь, пустая доска! И будешь, будешь мне служить! Но мне плевать на Миллера и иконы, мне твоя душонка нужна, чистая доска! (кем.)