— Один! Без свиты! Но почему? — Кажется, деспот ревнует тебя к старине Вателю. Это известие весьма озадачило юную даму: — Значит, любовь отменяется? — Почему? Ревность монарха лучший гарнир для любви. — Но я бы хотела немного перекусить. А вся еда на полу. — Ни в коем разе. забудем насмешки слона! (Собирает руины ужина в скатерть и выставляет узел на лестницу.) Отлично! (мулатке) — готовьте мадемуазель к любви. А мы найдем еще кое-что (открывает шкаф). так, маспен. пти пате и пти шу. о! есть еще пуплены, а в придачу — отменное фрикандо и бутыль красного россоли.

Перевод: У меня еще кое-что есть (открывает шкаф). так, печенье из толченого миндаля. маленькие закрытые пирожки из слоеного теста с мясным фаршем размером с орех. вот булочки из заварного теста с начинкой из крема, со взбитыми сливками и мармеладом. о! есть еще рагу из рубленого мяса, прикрытого тонкими ломтиками телятины, а в придачу отменный кусок рыбы, нашпигованный салом. и на финал полная бутыль темно-красного ликера, настоянного на пахучих цветах, с добавлением аниса, винного спирта и тростникового сахара. А где Тетель? Да вот он. Витая зефиром в ночной синеве за окнами апартаментов кондитера, наш гений лично любуется сквозь закрытые ставни прелестями юной красотки, чья грудь украшена подлинной родинкой цвета корицы, а не наклеенной мушкой. Его дух абсолютно спокоен: в эротике, как и в еде, как и в contemporary art — в актуальном искусстве XX века, — нет ни малейшего места для смеха. Эрос аристократов во времена Людовика был абсолютно не похож на наш демократический секс в стиле фаст фуд. Для свидания был нужен либо верный слуга, либо доверенная служанка. Мулатке Ноа предстояло раздеть госпожу: если свою шляпку-таблетку Монпансье легко сняла без посторонней помощи и так же сама отстегнула веер, кинув на кресло, то лиф платья требовалось распустить сзади, вытащить из десятка дырочек шнуровку, ослабить объятья корсета на китовом усе и снять затем через голову. После чего нужно будет расшнуровать второй малый лиф и открыть глазам любовника грудь визитерши с той самой фирменной родинкой, что привлекла взор короля, и, ослабив узел прически, распустить по плечам ее дивные белокурые волосы. Затем служанке предстояло снять с мадам Монпансье вторую юбку, которая состояла из двух частей — верхней и нижней, и только тогда мужчина мог видеть чудесные панталоны мадам из превосходного белого батиста, сквозь который уже смугло просвечивал курчавый бугор Венеры — так тонка была ткань панталон. Опустим утомительные подробности из распускания бесчисленных лент, развя¬зывания завязок, тесемок и ленточек, снятия кружев, вытаскивания крючков и расстегивания пуговиц, на которые уходило достаточно времени, чтобы раскалить вожделение мужчин. Но панталоны мадемуазель Монпансье, как и ее юбка, состояли тоже из двух частей, которые предстояло снять, потому что представляли собой единство из пары отдельных штанин — левой и правой, каковые привязывались лентой к узорной тесьме, обвязанной вокруг пояса. Эта тесьма была основной опорой нижнего белья. Когда панталоны снимались, глазам кавалера наконец открывались скрытые окрестности холма, который по моде тех лет чаще был гладко выбрит, для сладострастия глаз, реже — коротко подстрижен под английский газон. Но и после того на теле красавицы Монпансье еще оставалась уйма деталей: во-первых, та самая тугая круговая тесьма, затем обтягивающие ноги лимонные чулки из китайского шелка на белых подвязках, и — сами подвязки, завязанные бантиками, которые Ватель был волен собственноручно распустить или оставить в покое, и, наконец, — туфли любви: синие туфли из лайки без пятки, которые скидывались с ног — по моде тех лет — лишь в известную минуту, аплодируя удаче партнера. Служанке оставалось уложить распечатанную из створок жемчужину-диву в постель, разогретую и разглаженную до шелковой глади натянутой простыни горячей грелкой, умастить тело любовными мазями, отполировать до жаркого глянца белую кожу, разогнать и без того разгоряченную кровь по жилам, умастить любовное жерло пальцем, скользким от масла кокоса. С мужчиной было намного проще. Только королю нужна была помощь в снятии многослойного облачения, чему мадам, например, фаворитка Монтеспан научилась легко (и чему последняя фаворитка мадам Ментенон так никогда и не обучится!), а вот прочие — не короли — обходились без слуг. За исключением одной детали. Пардон! Вателю требовалось надеть на свой внушительный рог (при взгляде на который мадемуазель Монпансье зааплодировала в ладошки, как в итальянской опере после высокой ноты кастрата в арии Персефоны любимца короля Жана Батиста Люлли) кондом. Гостья не собиралась получить на ложе прибавку в весе, а снадобьям не доверяла... так вот, кондом времен Людовика представлял собой подлинный шедевр варварства — его многоразовая оболочка делалась из тончайшей слепой кишки барашка или козленка, шлифовалась пемзой до блеска и вшивалась в специальный передник, который поясом обнимал бедра любов¬ника, туго шнуровался сзади, чтобы не свалиться в разгар страстных фрикций. Одному с таким устройством было совладать невозможно. Но опытная служанка легко справилась с надеванием кондома, после чего мадмуазель Монпансье собственноручно проверила прочность облегания кишки (очень приятной и теплой на ощупь), а заодно и твердость малого носорога — оба свойства были отменны, как кайенский соус с белым вином к седлу молодого барашка. Кстати, а что послужило причиной для ночной встречи? Практически ничего, они всего лишь переглянулись в тот миг, когда мадемуазель Монпансье выходила из кареты у дворца Шантильи после утомительного переезда из Версаля по пыльной дороге, тут порыв ветра сдул ее шляпу, которая подкатилась к ногам Вателя, тот поднял сию малую клумбу из лент и розанов и, потрясенный ее красотой, вручил потерю хозяйке с просьбой навестить завтра в полночь хижину холостяка. В ответ красавица улыбнулась... этого было достаточно. Любой отказ при дворе короля — мове тон. Оставалось только церемонно пройти носорогом к постели, но тут Ватель повел себя неожиданно: он попросил мулатку уйти, а сам отомкнул ключом скрытую дверцу в стене, замаскированной полотном Сурбарана, за которой находилась потайная комната для свиданий, оборудованная дворецким принца Конде со страстью к механике, а именно — под потолком на крюке над запасной кроватью была канатом привязана уютная корзинка без дна, уложенная кольцом турецкими подушками, но таким образом, что посаженная в корзину мадемуазель Монпансье легко и точно насаживалась на рог любви, с помощью рычага, который опускал собственноручно на собственный фаллос могучий Ватель.