(продолжение)

Голод — пища философа, еда — пища глупца.

Платон

  • Монсеньор, это враки. Я никогда не слыхал ни о каком «бёф-буиф».

Подагрик Людовик II де Бурбон, первый принц крови, четвертый принц Конде, победитель при Рокруа (1603), при Нёрдлингине (1645) и при Лане (1645), сидел в просторном кресле, обтянутом алым штофом с фамильным гербом Конде: три лилии на золотом фоне; обнажив из подробностей риграфа (род юбки из двух штанин) синюшную пораженную ногу, а итальянский лекарь Карло Балдини, стоя перед ним на коленях, уложив конечность в кожистых пузырях на табурет, обитый свиной кожей (залитый кровью), и поставив ступню больного в серебряный тазик, наполненный кровью пяти перепелок, массировал распухшее левое колено подагрика мякотью размятых птичьих сердец.

рекомендуем техцентр

Конде задумался.

Он всегда верил слугам. тем более верным.

Но ужасная боль превращала подагрика в самого черта.

  • Никаких резонов, Ватель! Утром, к завтраку Его Величества ты должен подать этот чертов бёф-буиф. Из-под земли. Ступай!

Мрачнее тучи наш гастроном вышел вон от хозяина.

Он вернулся в дом за полчаса до заветного часа.

Стрелки часов близились к полночи, что ж, назло непогодам судьбы (я француз! И не монах!) Ватель занялся приготовлением жилища к ночному свиданью

с мадемуазель Монпансье — вот он ставит на карточный столик сюрту, следом — вафельные трубочки убли с белым кремом, затем вазочку с мармеладом из португальской айвы (айва — «мармелат» по-португальски), украшает тарелку десерта кистью сладкого черного винограда без косточек, симметрично выкладывает на большое блюдо из закрытой корзинки устрицы с накрошенным льдом, режет сырые лимоны, украшает центр стола султаном из мелких малиновых роз... подумав, ломает в букете головки трех роз и, шагнув в опочивальню, потрошит бутоны на ложе. затем принимается исправлять указательным пальцем случайную россыпь на узор лепестков в форме заглавной V(.atel) — тут вдруг грохнула дверь — «мадемуазель!» — вылетел Ватель, раскрыв объятья, из спальной — но уй-юй-юй — вот так номер, то был сам король, только в полумаске из черного бархата.

Ожог линзы.

Молния пронзила жилы Вателя, но!

Раз король в маске — значит, его нельзя узнавать.

Хотя, как его не узнать: вот шляпа короля из жатого бархата с пером страуса, вот плащ короля из золотой парчи, ниже синие шелковые чулки монарха, на полу туфли с пряжками в виде лилий и на высоченных алых каблуках с розетками рубиновых маков на носке, вот перевязь в бриллиантах, вот камышовая трость с золотым набалдашником. все любимые цвета венценосца: синий, красный и золото. бьюсь об заклад, это король!

  • Что за черт, сударь! Кто вы? — отступил в гневе хозяин.
  • Я твой незваный гость, Ватель, — ответил король.
  • Вижу, но как мне вас называть, нахал?
  • Зови меня — монсеньор Феб (Солнце).
  • Что вам угодно, монсеньор Феб!
  • Здесь я задаю вопросы, Ватель. что это? Приготовление к ужину?
  • Это мое дело, монсеньор!
  • Ты ждешь любовницу?

Король шагнул к накрытому столику и нарочно задел рукой графинчик с наливкой.

  • Как вы неловки, монсеньор Феб!

Графинчик упал. Вино разлилось по белизне безобразным пятном.

  • Разве? — повернулся резко король, сбивая в придачу локтем букет и тростью роняя стул.

Розы рассыпались по полу.

Алый каблук короля тут же смачно наступил на цветы.

  • Да вы не Феб, монсеньор! Вы слон! Слонище в посудной лавке.
  • Мда. Свиданье испорчено... Впрочем, сейчас все исправим!

Отложив трость, король скинул со столика на пол сюрту и убли и тут же нечаянно вновь наступил на лакомство туфлей.

  • Скатерть долой!

Король сдернул залитую вином скатерть и — следом за судком и убли — к ногам венценосца слетели блюдо с устрицами и вазочка с мармеладом. Колотый лед усыпал паркет. Устрицы, как на коньках, устремились по льду. А вот вазочку король успел поймать на лету, и запустил палец в лакомство.

  • Мм. очень вкусно, — сказал король, облизав палец сочным ртом и уронив вазу на пол, — дзинь! Язык мармелада наружу — шагнул в спальню с бокалом вина, который подхватил на шкафу.
  • Еще один шаг, — взревел Ватель, стиснув эфес шпаги, — и я заколю вас, невежа!

Только тут король поверил, что простак его не узнал.

И расхохотался во все горло: ха, ха, ха...

  • Этим розам, Ватель, не хватает острого соуса!

И вылив вино — вензелями — на простыню с лепестками, король, подхватив трость, смеясь, вышел из покоев Вателя, на миг запутался туфлями в сброшенной скатерти, топнул по полу и яростно хлопнул дверью.

Ватель в панике обвел взором побоище ревности.

Ночь до крови расцарапана ногтями чернокнижницы Вуазен: луна обагрена ядом летучих мышей, фонтаны квакают жабами, шипы роз язвят зубами крота, боскеты воняют гарью паленого порося.

Но как известно, бутерброд рока падает дважды.

По закону подлости на пороге полуночи тут же возникла мадемуазель Монпан­сье, обмахиваясь складным мавританским веером, без которого ни одна придворная дама эпохи Людовика не приходила на свидание: если веер был сложен и висел вдоль бедра на золотой цепочке — значит телесная близость в меню свидания отсутствует, если веер раскрыт — все позволено.

  • Кто тот невежа, что, спускаясь от вас, пихнул нас на лестнице?

Следом за девушкой в комнату вошла доверенная мулатка Ноа с корзинкой масел и натираний.

  • Ты не узнала?
  • Там было темно.
  • Ты не поверишь — месье Феб!
  • Что за Феб?
  • Его величество Людовик Бурбон!