Несколько раз Сергиевич вдруг отбегал сфоткать что-нибудь необычное, вроде золотистого люка размером с ладонь или ржавой гаражной двери с же­манным окошком—чтобы вдруг обернуться и щелкнуть жену, непременно врас­плох. А расплох тем и плох, что лицо получается либо глупым, либо сердитым. А когда она наконец заслонилась руками, Саня бросился к ней, ухватил за левую кисть — кольцо-то было на левой:

  • Какого, блин, хрена?

Фахверково разлинеенные дома сверкали распахнутыми дошкольными про­писями. Но Санин бубнеж не вписывался даже в них: разве Лизхен не знает, что с кольцом на левой руке ходят одни разведенки и вдовы! а замужние — если им хочется овдоветь!..

Развестись, подумала Лиза, всего-навсего развестись. Потому что раскосая девочка с ирокезом на голове — не повод и тем более не причина часами выслу­шивать этот бред. И куннилингус, пусть офигительный, — тоже не повод.

Они подходили к Ратушной площади с крошечным, шестиугольным, похо­жим на перечницу фонтаном, когда Саня извлек из бабушкиного архива подхо­дящий случаю кейс — про сноху, потерявшую обручальное кольцо в женской бане, а через месяц лишившуюся и мужа, несчастный погиб, переходя в неполо­женном месте железнодорожные пути, был сметен электричкой, но умер не сра­зу, а по дороге в район от кровопотери.

И тут за спиной послышалась русская речь. Джинсовая парочка лет сорока пяти, молодящаяся, вся в блестких стразах, объясняла двум своим немаленьким деткам, что именно здесь, на Ратушной площади, снимали «Мюнхгаузена», наш русский фильм, Павлик, Миленка, прикиньте, с Олегом Янковским! А дети уны­ло пялились то на родителей, то друг на друга, пожимали плечами и по-англий­ски просили у продавца двойное мороженое, шарик и шарик, фисташковое и банан, а Павлик фисташковое и тутти-фрути, а про фильм они ничего не зна­ли... Ну подумаешь, ну не знали. А их джинсово-стразовые родители от этого реально зашлись: вы что, мороженое сюда жрать приехали, быстро построились, на этом месте великий Олег Янковский... Павлик дернулся в сторону, и папаша чуть не выдернул ему руку.

Саня спросил у Лизы глазами: ты ведь не против? И громко, никому конк­ретно не адресуясь:

  • От восьми до десяти утра у него запланирован подвиг, — а когда родите­ли ошарашенно обернулись, сыпанул и еще цитат: — Умное лицо — не признак ума. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбай­тесь, господа. Улыбайтесь!

И тощенькая жена, только скулы и грудь, празднично расцвела маленьким коралловым ртом. А ее жилистый, как марафонец, муж вскинул сжатый кулак:

  • Мыслящий человек просто обязан время от времени поднимать себя за волосы!

Саня раскрыл объятия. Мужик было бросился в них, от смущения оступил­ся и затряс Сане руку:

  • Русские не сдаются!

Татуировка с мечом и буквами «ПВ» на щите фактурно торчала из-под джин­сового рукава. Дети нервно, как кошки котят, вылизывали мороженое. А потом, на Санино счастье, завопили: кибитка, повозка! карета-карета! — увидев подъез­жающий экипаж. И без родительского благословения стали в него забираться. Так что и пылким родителям пришлось резко броситься следом.

  • До встречи на родной земле! — прокричали коралловые губы.

Руки прощально взмыли. Кибитка отъехала — наверное, к замку, сидевше­му на горе набором заточенных карандашей. Но Лизе, похоже, не светило и это.

Саня мрачно сказал:

  • Погранец, — и зажевал невидимую соломинку.

В поезде на обратном пути — стоило ехать, чтобы заброситься полутора литрами пива! — им достался пустой вагон. Муж мрачно молчал или изредка пел мимо нот (еще одно Лизино испытание): ни в метель, ни в пургу не про­браться врагу, день и ночь начеку пограничники. Только благообразный дедуш­ка с мальчиком лет десяти, у обоих в руках по книжице комиксов, оба жадно ели глазами каждый свой навороченный разворот — изредка развлекали взгляд. Маруся опять нетипично затихла. Лиза попробовала поерзать, детка не отозвалась. Попробовала пройтись по вагону — эффект нулевой. Осела в дальнем углу, спросила: хочешь родиться в Германии? но это дорого, понима­ешь, это еще и ужасно дорого! Девочка опять промолчала. Она знала истину? Паровоз протрубил что-то победное, и невидимый сизый дым представился Лизе гордо вздыбленным хоботом... Сергиевич опомнился, испуганно завер­тел головой, а когда их взгляды нашли друг друга, девочка в животе то ли суну­ла пальчик в рот или только о чем-то беспредельном своем подумала, но при этом так веско себя обозначила, что Лизе стало не по себе — от их власти над ней, от их заговора против нее. И она, сняв кольцо, опустила его в накладной ненадежный карман ветровки. Потому что достоинство — это свобода распо­ряжаться собой, в том числе своим телом... Маруся, мартышечка, это я про мужчин и ни разу не про тебя... А любовь — это то, что с достоинством не в ладу, уж какая в любви свобода! Озеро, выскочив из-за поворота, сверкнуло подносом с блошиного рынка, серебряным, в мелкой ряби черных царапин, и тихо сказало: если он купит тебе кулон, который ты так хотела... А Лиза: вин­тажный, с золотыми вкраплениями? не-а, в жизни не купит. А озеро, отсвер­кав, за миг до исчезновения: если купит, живи уже с ним, он — как это будет по-русски? — фрукт позднего созревания. А Лиза: я столько не выдержу ждать! А озеро: Eile mit Weile[1].

 

[1] Спеши медленно (нем.).