• Я прищел спросить где находится магазин “Аристо­тель”. Я оставил в соседнем кафе приятельницу, а теперь не мшу еро найти, — и, чтобы скрыть смущение, добавил: — Я только с самолета. До сих нор не полупил ключ от гостинич­ного номера.
  • Вы что-то путаете. “Аристотель” закрыли сто лет назад. Именно тогда я решил открыть эту лавку. В любом случае, он находился не здесь, а на пешеходной улице. На три квартала ближе к реке. Разве вы не помните?

Фабрису казалось, что помнит, но он уже ни в чем не был уверен. Он взял с ближайшего стола какую-то книгу, не глядя на название. “Я куплю вот эту, и буду вспоминать ваш магазин в Риме. Сколько с меня?”

  • Дарю. Пусть принесет вам счастье.

На улице Фабрис посмотрел на обложку: “Прошлое” Нор- берто Гроссмана. “Надо же! — подумал Фабрис. — Наш про­фессор Гроссман! Я прекрасно помню его лекции по антич­ной истории! Вот бы рассказать ему, что я, сам того не ожидая, пощел по его стопам. Даже как-то внес правку в рабо­ту одного румына, определившего происхождение греческой монеты, поскольку в голове всплыло кое-что из усвоенного у профессора Гроссмана. Ну и дела”.

Фабрис отчетливо помнил эти лекции, аудиторию песоч­ного цвета в преддверии экзаменов, полузакрытые жалюзи, через которые струился теплый воздух, неудобные лавки и профессора Гроссмана, вещавшего с кафедры о греках, тро­янцах, финикийцах и кельтах, вандалах, римлянах и бедных карфагенянах. Он вспомнил, как Гроссман умело сплетал ми­фологию и магию с данными археологии и датами сражений, имена богов и цмеца воинов, которые жили на одной и той же земле в очень далеком прошлом и, конечно, ничего не зна­ли о жизни Фабриса и его приятелей здесь и сейчас. “Вернее, там и тогда”, — подумал Фабрис.

Воодушевленный воспоминаниями, приободренный, он дошел до угла И повернул налево. И увидел впереди ничуть, похоже, не поредевший людской поток, Фабрис подошел к нему ВПЛОТНУЮ И остановился, словно ГОТОВЯСЬ шагнуть на ковер-самолет. Между двумя мальчишками в школьной форме и толстым рыжим сеньором образовался просвет, и Фабрис воспользовался им, чтобы влиться в поток, буду смотреть внимательно, это должно быть здесь, — подумал он— бедная Лилиана, Наверно, гадает, что со мной случилось.

Справа от него какая-то дама с черными вьюшнмнся волосами пыталась пройти вперед, но у нее ничего не подучалось- потому что ни рыжий толстяк, ни почтенный старичок в серой шляпе, шедшие рядом, не уступали ей дорогу. Фабрис улыбнулся даме, предлагая пройти перед ним, но она испуганно вскинула брови, отступила назад, и больше на него не гля­дела. Мальчики обернулись, чтобы получше его рассмотреть, и начали хихикать. “Дурачье”, — подумал Фабрис.

Вдруг он заметил, что почти проскочил кафе, в котором оставил Лилиану. Бормоча извинения и прокладывая путь локтями, он с большим трудом выбрался на тротуар. В кафе не было никого, кроме давешнего официанта.

  • А сеньорита, которая была со мной? — спросил Фабрис.

Официант пожал плечами.

  • Мы заказали два кортадо, а вы, не знаю почему, вместо того чтобы нас обслужить, ушли в заднюю дверь.

На этот раз официант не удосужился ответить даже жес­том. Он поднял прилавок и зашел за стойку. Ковыряясь в ко­фейной машине, он сказал: “Хотите, приготовлю сейчас”.

  • Нет, не надо ничего готовить. — Фабрис стукнул книж­кой по прилавку, — Я хочу, чтобы вы сказали, ушла ли сеньо­рита, которая была здесь со мной.
  • Здесь никого нет, — ответил официант, выключая ко­фейную машину. Не знаю, о чем вы толкуете.
  • Фабрис? — услышал он за спиной,

Фабрис обернулся. Высокий, близорукий парень смотрел на него сквозь толстые линзы очков,

  • Тонио! Ты!
  • Кто ж еще, зазнайка! А ты все такой же. Зачем страша­ешь Чавеса? Чавес, вы с ним поосторожнее: стоит вам зазе­ваться, он тут же вас взгреет,
  • Тонио! Вот радость! Представь, какое совпадение: всего несколько часов, как я прилетел, и сразу встретил Лилиану. А теперь тебя.
  • Пошли, балбес, проводи меня и поболтаем.

Вдруг Фабрис вспомнил, что незадолго до его отъезда в Рим Тонио нашел место в маленьком, около литературном из­дательстве,

“ Работаешь все там же? Кто-то мне рассказывал, уже дав­но, о какой-то бомбе, разворотившей весь этаж...

Ты ведь всегда интересовался книгами. Что читаешь те­перь? Гроссмановское старье? Расскажи-ка, что читают итальянцы?

Они вышли на улицу, Фабрис заметил, что официант смот­рит ему вслед с жутковатой улыбкой. Сделав вид, что не за меча ет этой явной насмешки, Фабрис взглянул на Тони: “У тебя есть время что нибудь выпить? В другом месте, конечно. Я до сих пор не завтракал, То, что подают в самолете, отврати дерьмо.

 

Гонио не ответил, взял Фабриса иод руку, и тот (уже в чет­вертый раз) почувствовал, что его повлекла за собой толпа.

  • Народищу полно, как всегда. Все по-прежнему, — про­комментировал Фабрис.
  • Даже больше, — сказал Тонно. — С каждым часом все больше.

Расскажи мне про остальных, — попросил Фабрис, уво­рачиваясь от одной из двух здоровенных холщовых сумок, ко­торые тащил идущий перед ним парень. — Я уже тебе гово­рил, что видел Лилиану. но мы совсем не успели пообщаться. Ты не знаешь, что с ней случилось? Я заметил, что она попа­ла в аварию, но спрашивать не стал, неудобно было.

Они переходили поперечную улицу, на которой по обеим сторонам стояли машины, безуспешно пытавшиеся прорваться сквозь сплошной людской поток в хоре криков, гудков и выхло­пов угарного газа. "Как коровы в паводок", — подумал Фабрис и вспомнил лето с проливными дождями и какое-то поместье, на­звание которого теперь забыл, куда его пригласила Марта, его одного, и где они, он и Марта, наблюдали из большого окна гос­тиной. как поток, еще несколько дней назад бежавший тонень­ким ручейком, тащил деревья, изгороди, цинковые лис ты и скот и как нес кальки дней спустя вздувшиеся трупы герефордских ко­ров и большие голые корни эвкалиптов гнили на солнце, ожи­дая, пока их уберу пеоны.

Когда они переходили поперечную улицу, Фабрис узнал сре­ди разгоряченных шоферов, старавшихся проехать между пеше­ходами. И ту же минусу и тот узнал Фабриса, с гневным едем распахнул дверцу и направился к бывшему пажсажиру.

За мной, крикнул Фабрис, на э тот раз сам схватив Друга за руку. Расталкивая и обетам людей, кого-то сшибая, они помчалис на противоположную сторону улицы. Фабрис оглянулся и увидел, что таксист (его дикая борода придавала ему ус срашающий вид) безуспешно пытается обойти какую-то великаншу в шубе, а та, словно гигантская вращающаяся дверь неустойчивая, крутится во все стороны, мешая ему пройти.

Держа  Онио за руку и не очень хорошо представляя себе, еде они находятся, Фабрис взбежал но ступенькам к двери ка­кого-то заведении, напоминавшею с умрачную торговую гале­рею, покупателей здесь было мало, а света еще меньше. С единственным желанием удрать от таксиста Фабрис тащил Своею Яруса но крытому переходу с крошечными, запертыми магазинчиками. Они почти ощупью пробирались в густой темноте среди предметов. Через несколько минут мы вошли по одному из коридоров в большую ротонду с грязной застекленной крышей, по которой летали едва раз­личимые, пастельных тонов ангелы и пегасы.

  • Прости, но мне не хотелось ввязываться в драку с разъ­яренным стариком, — сказал, немного отдышавшись, Фаб­рис. — Когда я с ним расплачивался, то, видимо, недодал чае­вых, И он разозлился. Наверняка итальянец, — добавил он, стараясь показать, что воспринял все это как шутку.
  • Ты, как всегда, довольно импульсивен, — засмеялся Тонио, поправляя чуть не свалившиеся во время бега очки. — В любом случае, реагируешь по-прежнему шустро. Когда на нас обрушились дубинки, тебе одному удалось сбежать.

Фабрис вспомнил ту историю. Протесты перед дверями факультета (причину он забыл), друзей с плакатами в руках, скандирующих что-то, университетское руководство, пытав­шееся говорить, но заглушаемое криками и свистом, и вдруг — атака конной милиции, слезоточивый газ и удары ду­бинок. Фабрис хотел схватить Марту за руку и бежать, но ме­жду ними вклинились шесть-семь студентов, а потом, в дыму и слезах он потерял ее из виду; Фабрис побежал вместе с не­сколькими своими товарищами, не разбирая дороги, а когда через какое-то время заскочил в кондитерскую, чтобы про­мыть в Туалете глаза, то обнаружил, что он один, и выстрелы и сирены звучат уже где-то далеко. Через два дня по настоя­нию родителей Фабрис сбежал в Рим. Марту он больше не ви­дел. Через долгое время кто-то ему рассказал, что она со­шлась с одним приятелем, что у нее родился сын (который много лет спустя сообщил Фабрису, что тот является его опе­куном) , что ее увезли на юг и что с юга никто не возвращался.

  • Атараксйя, старик. Так называется это твое свойство.

Атараксия.

В одном из сегментов ротонды располагался чайный са­лон с затемненными бархатом окнами. “Давай посидим, — ре­шительно предложил Фабрис.; — Потом я вернусь в гостини­цу, Номер, Наверно, уже готов, а я просто засыпаю на ходу.

Смена времени, сам понимаешь, — добавил он, чтобы Тонио не подумал, будто он ищет повод от него отвязаться.

  • Как скажешь, — ответил Тонио. — Командуешь ты.

В салопе почти ничего не было видно. Бледные язычки пла­мени пытались осветить небольшие столы, но им удавалось

лишь оставить на скатерти дрожащий круг. Тонио и Фабрис се­ли напротив друг друга, протиснувшись на узкие скамейки, оби­тые нас тоящим темнокрасным бархатом, и стали ждать. Топи­ли здесь, видимо, на полную катушку, потому что жарко было.

 

 

Повесил на спинку скамьи. Книгу ом положил рядом на стул. В темноте зала не наблюдалось никакого движения.

  • Что произошло со здешними официантами, почему они никогда нe подходят? — раздраженно опросил Фабрис. Его мучила жажда, головная боль по проходила, большими пальца ми ом Сильно Надавил себе па виски.
  • Ты помнишь это место? - спросил Тонио. Гамберу, Мастерсома, ИтурральДе? Лопеса, Каши рильи, Бульосу?

И тут же с фотографической отчетливоетъю Фабрис: уви­дел их всех, одного за другим, увидел их чистые юные липа.

  • И остальных, — ответил он, оживляясь. — Бусатти, Веинштейна. И этого носатого коротышку, как его звали, по клич­ке Землеройка... И Лилиана тоже приходила, да? Здесь она познакомилась с тем парнем, который первым вступил в пар­тию — как бишь его звали? Мне кажется, с ним что-то случи­лось, и довольно быстро, если я не ошибаюсь. Люди болтают столько вздора.
  • О да, — сказал Тони. — А потом каждый сочиняет себе свою собственную историю.
  • Как же я сразу не заметил! А ведь точно! Мы входили сю­да с цокольного этажа. Только я не помню, чтобы здесь было так темно. Или я просто забыл?
  • И Марта приходила.

Теперь Фабрис хотел знать все. Если у Тонио есть новости обо всех, пусть расскажет, пусть выложит все до мельчайших подробностей, и не важно, если Фабрису станет не по себе, поскольку за эти долгие годы до него доходило столько пе­чальных слухов, Что пусть уж он теперь узнает, как все было на самом деле, и впредь не выдумывает всяких зверств и жут­ких историй. Кто из них жив? Кто умер? Кто, как и он, ехал в изгнание или, лучше сказать, за границу, потому что изгна­ние, скорее всего, предполагает возвращение, а он, Фабрис, знал, что возвращение исключено — стало быть, за границу, придумывать себе новую жизнь и вспоминать, возможно, без всякого Сожаления, оставленный мир, эти места, сократив­шиеся до размеров почтовых открыток и блеклых фотогра­фий, устаревших, выцветших телефонных книжек, списков забытых имен всех тех, кто давным-давно числился в друзьях, вспоминать зто иллюзорное прошлое, когда они были моло­ды и так явно отличались от себя повзрослевших, когда про­износили речи, казавшиеся теперь, сто лет спустя, абсурдны­ми, смехотворными и унылыми?

  • Подожди, старик, — сказал Тонио, поднимая руку. — расскажи мне немного о своем житье-бытье. Ведь в совсем ниче­го, о тебе не знаю.

Второй раз за утро Фабрис слушал в собственном исполне­нии хронику собственной жизни: приезд в Европу, трудности начального периода, учеба у старого румына-антиквара, пере­давшего недавнему эмигранту из Южной Америки секреты ремесла. Рассказал даже о Валерии, об их встрече в пригород­ной электричке, о совместной жизни в Трастевере, о расста­вании, случившемся так недавно, что иногда он о нем забы­вал и выходил из автобуса не на той остановке. Фабрис почувствовал, что от усталости не может продолжать. К ним по-прежнему никто не подходил.

Вдруг он услышал у себя за спиной чье-то шумное сопенье и тяжелый храп. Обернувшись, Фабрис разглядел за сосед­ним столиком, прежде показавшемся ему пустым, что-то вро­де бесформенного тюка. “Тонио, — прошептал он, слегка ис­пугавшись, — тут кто-то есть, и, похоже, он спит”.

  • А ты не помнишь, как мы иной раз устраивались тут при­корнуть после ночного загула или зубрежки? Это бархат. В со­четании с жарой он нагоняет сон.

Сопение участилось, стало громче и вдруг разом оборва­лось. Чья-то нечесаная кудлатая голова поднялась над тряпь­ем. “Если вас пробрал словесный понос, то не выпить ли вам активированного угля? Поспать спокойно не дадут”.

  • Палито, какой словесный понос, ведь тебя пушками не разбудишь, — отозвался Тонио. — Как, брат, дела?
  • Совершенно разбит, старик, совершенно. — И, обраща­ясь к Фабрису, добавил: — А ты как поживаешь, иностранец? Сто лет тебя не видали.
  • Хорошо, Палито, отлично, — воскликнул Фабрис, узнав прыщавую, вечно улыбавшуюся физиономию. — Ужасно рад тебя видеть. Я сегодня всех друзей встречаю. Нужно это отме­тить. Закажем шампанского, ведь сегодня такой радостный день!
  • В последний раз, когда мы с тобой виделись, ты и за га­зировку заплатить не мог. А теперь заказываешь шампанское? Экую jailaif[1] ты нам предлагаешь!
  • Ты и представить себе не можешь, как я рад, Палито. М не рассказывали, что с тобой сотворили что-то страшное. Я передать тебе не могу — что тебя схватили, не знаю где, вко­лоли, не знаю что, и сбросили в море с самолета. 

 

  1. После военного перепорота в Аргентине в 1976 г. от 10 ООО до 80 ООО человек подверглись репрессиям и пропали без вести. 5 000 были сброше* ны живьем с самолетов в море, как правило, со связанными руками и при­вязанными к ногам камнями. Среди них было много подростков.

 

[1] Искаженное high life (англ.) = аристократическая жиань.