Дорогой мой Палито, у меня сердце разрывалось, когда я думал о тебе.

 Глянь-ка, Тонио, каким сентиментальным вернулся к нам Фабрис. Что ж, как видишь, я немного потрепан, но цел. Трое суток в воде, старик, а на четвертые увидел берег како­го-то неведомого курорта. Ты ведь знаешь, я хороший пло­вец. И знаешь, что самое смешное? Волны мне не навредили, а вот какие-то бугаи на берегу решили, что я — опасный пре­ступник. В те дни, Фабрис, мы никому не доверяли. И теперь я — развалина. Дай руку, встреча с другом придаст мне сил.

 

 Палито, брат. Ты увидишь, все наладится. Эти негодяи, которые не хотели тебе помочь, на коленях приползут про­сить у тебя прощения. Мы построим тебе памятник на берегу и назовем его “Башня Палито”, и тебя будут чествовать по всей форме, как положено.

 Ты бредишь, Фабрис! — Палито помотал головой, рас­пространяя при этом унылый, тяжелый запах. — Но мне нра­вятся твои бредни. Тонио, ты береги его, а то, не ровен час, наш Фабрис и впрямь спятит.

 Послушайте, а что, официанты здесь никогда не подхо­дят? Что нужно сделать, чтобы тебя обслужили?— начал злиться Фабрис. — Тонио, мы должны выпить с нашим дру­гом Палито. Такие встречи не каждый день бывают.

 Да брось, приятель, а то он явится и выгонит меня. Эти гусаки не любят, когда здесь спят. Ты помнишь, что они нам учиняли, когда мы в сессию устраивались туг всхрапнуть на книжках?

 Вот и я ему говорю, — вступил в разговор Тонио. — Мы дрыхли здесь на столах после праздников и зубрежки. Buona stanchezza[1], как говорила моя бедная покойная бабушка. По­хоже, в молодости несчастная старушка хлебнула горя у себя в Бари. Когда я уходил из дома, она всегда советовала мне на­слаждаться жизнью, потому что время осторожничать еще придет. Не знаю, была ли она права, потому что время осто­рожничать так и не пришло. Похож я на осторожного? А?

Пока Тонио говорил, Палито снова зарылся в одежду, прилег и через несколько секунд захрапел, как старый, до­вольный жизнью пес. Поскольку храп заразителен не мень­ше, чем зевок, Фабрис почувствовал, что веки у него смыка­ются.

 Послушай, Тонио, я падаю с ног от усталости, — сказал он, прерывая поток реминисценций друга — Извини, но я

 

вернусь в гостиницу. Если хочешь, проводи меня немного. Здесь, похоже, все повымерли.

Похлопав на прощанье книжкой Гроссмана по бесфор­менному тюку, Фабрис вышел в ротонду и вместе с наступаю­щим ему на пятки Тонио свернул в один из боковых прохо­дов. На улице он остановился.

 Представь, я толком не помню, где находится моя гости­ница. Сначала я думал, что еду в “Карлтон”, но таксист привез меня в “Кларидж”. Ты скажешь, что это глупость, но мне бы­ло все равно, и я оставил там чемодан. Ты адрес не знаешь?

 Разве я похож на туриста, старик? Я знаю только моте­ли, да и те в последнее время не знаю. Но это не может быть далеко. Пойдем.

Фабрис подумал, что лучше было бы кого-нибудь спро­сить. Когда они дошли до угла, он увидел справа пешеходную улицу с ее неизменным людским потоком, но не отважился сворачивать в нее еще раз. “Дождемся, чтобы кто-нибудь вы­шел из галереи”.

 Придется тебе выбирать, — заметил Тонио, поправляя очки и кивая на группу женщин — они приближались по дру­гой стороне улицы, разговаривая между собой. — Блондинку, брюнетку, шатенку или рыжую.

 Извините, — сказал Фабрис, переходя улицу. Женщины остановились, и Фабрис вдруг почувствовал ком в горле. — Марта? — Брюнетка удивленно на него взглянула.

 Мы знакомы?

 Марта, я Нестор. Ничего не понимаю. Я приехал на свадьбу твоего сына, мы с ним обо всем договорились, я соби­рался ему звонить после обеда, я думал, ты...

Фабрис говорил и одновременно сознавал: невозможно объяснить Марте, что произошло, задать ей все громоздив­шиеся в голове вопросы, пересказать все свои ложные, как он теперь понимал, предположения, изложить события в собст­венной интерпретации. Но если все так, как понимать пригла­шение ее сына, как понимать чудовищные слухи, доходившие до Рима? И все пролетевшие годы — ни единого намека, ни еди­ной весточки, ни единого привета. Окружавшие Марту дамы воззрились на него с недоверием — рыжая с чудовищно разма­леванными глазами, толстуха, увенчанная белым, похожим на марлевую повязку тюрбаном, и третья, крашенная в блондинку близорукая старуха с длинными приклеенными ресницами и высоким воротником из псевдобретонских кружев.

— Нестор? Я не знаю никакого Нестора, — сердито ответи­ла женщина, которую Фабрис назвал Мартой. — Вы ошибае­тесь. — Опустив глаза, она поспешила прочь.

 Марта, не уходи. Почему ты убегаешь? Неужели это по­следние слова, которые мы скажем друг другу?

Но она уже не слышала. Крашеная старуха на прощанье бросила на Фабриса то ли зловещий, то ли кокетливый взгляд, компания свернула за угол и исчезла. Тонио, смеясь, *■ ^ 1

11Г1 J    «    т    га/тл

заметил: Ведь ты собирался спросить у них дорогу .

 Тонио, это была Марта, я тебе клянусь, — горячо вос­кликнул Фабрис. — Я не мог ошибиться. Она не хотела со мной разговаривать, это ясно. Она не простила меня даже че­рез столько лет.

 Кто тебя точно не простит, так это я, старик, если ты не найдешь свою гостиницу в ближайшие пять минут. Я иду на обед с одной милашкой, и никакие непредвиденные обстоя­тельства не смогут этому помешать. А разве ты был без пальто?

Фабрис заметил, что идет в одной рубашке, и почувство­вал холод. “Придется вернуться в чайный салон”, — сказал он.

 Послушай, Фабрисито, я с тобой не пойду, а то опоздаю.

Ведь ты найдешь дорогу? И поспеши, а то схватишь воспале­ние легких. Рад был тебя видеть, старик. Звони. — Тони обнял его, похлопал пару раз по щеке и ушел, почти убежал в сторо­ну пешеходной улицы.

 Куда звонить-то, — сказал себе Фабрис, — он забыл оста­вить мне телефон.

Фабрис снова вошел в галерею, боясь, что вот-вот свалит­ся с ног. Пришлось крепко стиснуть книгу, чтобы она не вы­скользнула из рук. Усталость, которую он ощущал, была такой осязаемо плотной, словно он взвалил ее себе на спину. Фаб­рис не сомневался, что та девушка была Мартой, ошибиться он не мог. В ящике письменного стола он хранил ее фотогра­фию в рамке из слоновой кости — одной из первых вещиц, ку­пленных им у румына. Он не держал фотографию на виду, сначала — чтобы не обидеть Валерию, а после их расстава­ния — чтобы избежать нескромных вопросов своей помощни­цы и приходящей уборщицы, настойчиво проявлявшей забо­ту о личной жизни dottore. Но сам он видел лицо Марты ежедневно: каждый раз, когда доставал блокнот, каждый раз, I когда искал чековую книжку, каждый раз, когда требовался * какой-нибудь штемпель. Даже не открыв ящика, он знал, что | Марта там: гладкие волосы, большие глаза, неизменная улыб- g- ка подтверждали его воспоминания. В голову лезли идиот- £ ские истории с двойниками, фантастическими галлюцина- | циями, таинственными совпадениями, но вся эта мистика | только усугубляла его недоумение и печаль.    g

Он прошел главный коридор галереи, не встретив ни ду- л ши, и снова оказался в крытой ротонде. Сильный солнечный J

    

 

свет проникал через купол, и казалось, что кружившие по не­му ангелы и пегасы сменили свою окраску. Портьеры салона были задернуты, а на двери висела табличка: “Закрыто”. Фаб- рис несколько раз постучал в стекло, но, как и ожидал, не по­лучил ответа. Ледяной ветерок вихрился по кругу, перегоняя с места на место клочки бумаги и мертвые листья.

“Нужно собраться с мыслями, — сказал себе Фабрис. — Иначе я так и буду бестолково топтаться на месте”. Он решил определить свое местонахождение. Он заметил, что ротонда располагалась в самом центре торговой галереи. От нее, как колесные спицы, отходили четыре длинных прохода. Они с Тонио вошли с пешеходной улицы через северный проход, а вышли через западный, где встретили женщину, сказавшую, что она не Марта.

Марта. Стоя под печально окрашенными сводами, трясясь от холода в одной рубашке, мысленно рисуя себе план галереи и ее лабиринтов, Фабрис удивительно отчетливо вспомнит то бесконечно далекое лето в поместье, ураган и тишину после него, Марту, испуганную и кокетливую, Марту, бесстрашную и осторожную, вспомнил большие прохладные комнаты, про­пахшие сыростью и “Флитом”1, широкую железную кровать с бугристым матрасом и цветастое, в заплатках одеяло, гравюру с изображением “Дифунта Корреа”2 и пучок пшеничных ко­лосьев, заткнутый за раму, зеркало в уродливых пятнах, почти черную деревянную мебель в гостиной с серыми кружевными салфетками, газетную подставку, набитую номерами журналов “Смотри и читай”, “Радиоландия” и “Жизнь по-испански”, вкус горячих фугас?, хамона и мортаделы, маринованных баклажа­нов, десерта из батата “Джоконда”, печенья “Террабуси”, кап­ли пота на верхней губе Марты, оттенявшие нежный пушок на ее коже, серебряную сережку, которую он обнаружил, припод­няв ее волосы, чтобы поцеловать в затылок, умело направляв­шую его руку Марты.

Когда они последний раз виделись, обоим едва минуло два­дцать лет — нынешний возраст его подопечного. “Мальчик слишком молод, чтобы жениться, — подумал Фабрис, — но это, в конце концов, его дело, главное, чтобы он был счастлив, а у меня есть обязательство перед ней увидеться с ним, помочь ему с женитьбой, исполнить роль опекуна, посодействовать

 Марка инсектицида.

 Difunta Correa (исп.) — доел. Усопшая Корреа. Героиня легенды Мемориал Дифунта Корреа — самый популярный объект паломничества в Аргентине.

 Луковый пирог.

 

ему во всем, в чем мо1\". Фабрис не знал друга Марты, а может быть, знал, смутно припомнил он, возможно, они пару раз раз- говаривал и на факультете, по он не был уверен, поскольку в те времена ежедневно виделся с огромным количеством всякого народа: друзьями своими и друзьями своих друзей, целыми толпами знакомых, варившихся в общей непривередливой ту­совке, приятелями и приятельницами, считавшими друг друга родными людьми. Сначала он пытался ей писать, не очень хо­рошо 111 к'дстанд я я куда, ведь все казалось таким опасным, нель­зя было мм кот скомпрометировать. Ему присылали письма через “Американ Экспресс” на виа Аламейн, и туда он через день ходил за квадратными конвертами с синей и белой кай­мой. которые как можно чаще старались присылать ему род­ные, а иногда — кто-то из друзей, но только не она. За год Фаб- рнс сменил несколько адресов, и письма стали приходить не такие длинные, не так часто. Иногда до него доходили ка­кие-то смегные, пугающие слухи, но все эти имена и лица, та­кие знакомые, такие привычные, такие любимые, станови­лись для Фабриса чем-то устаревшим, чем-то архаичным.

“Не может такого быть — что дорогу в гостиницу трудно отыскать, — подумал Фабрис. — Если я выйду на пешеходную улицу, то нужно всего лишь вернуться по своим же следам. Она ведь была где-то совсем рядом”. Решительно, хоть и зе­вая (“от голода, холода и усталости”, — подумал он), Фабрис свернул в проход, предположительно ведущий на север.

“Я помню, как мы с Тонио здесь шли. Помню этот магазин корсетов и ортопедических приспособлений, и вот этот, с кол­лекционными гравюрами. Ничего удивительного, что они за­крыты. Кто теперь покупает корсеты? А это туристическое агентство, предлагающее путешествия в Европу на корабле. Раз­ве существует еще “Линия С”? Сомневаюсь. А вон там гастроном С тоннелями из банок сельди и огурцов, из синих жестяных ко робок печенья “Канале”. Как будто еще не изобретены супер­маркеты! Тем не менее, странно, что все закрыто. Правда, мо жег быть, сегодня праздничный день, просто я не знал”.

Гусклмй, грязный проход казался невыносимо длинным и пустым. Клочья мусора и пыли топорщились под порогами магазином, витрины туманила тусклая пелена. Светящиеся трубчатые лампы неприятно моргали под открытым небом и, вспыхивая, придавали галерее вид грязного пригона. Выхода нигде не было видно.

Фабрис не знал, сколько времени он уже брел по темному н|юходу. | кч колько раз он порывался повернуть назад, но все же рассудил, nit) обратный пуп» не может быть короче лх>го, что ос­талось пройти. Чтобы сконцентрироваться, он решил считать магазины женского белья, попадавшиеся, казалось, чаше других, но, сосчитав до девяти, бросил, потому что не мог вспомнить, досчитал ли уже до семи или только до восьми. Тогда он стал раз­влекаться тем, что разбирал поблекшие буквы на обле.злых вы­весках магазинов. Наконец, между мастерской по починке игру­шек и витриной, заполненной курительными трубками и коробками карандашей, он увидел металлическую дверь. Фабрис толкнул ее. Холодный уличный воздух ударил ему в лицо.

Как ни странно, сразу рядом с выходом он увидел белый фаянсовый фонтанчик с питьевой водой. Фабрис нажал кнопку и, сунув книгу Гроссмана под мышку, свободной рукой поднес к губам немного воды. Из осторожности он сплюнул, помня, что в детстве его учили никогда не касаться губами публичных кранов, если не хочет заработать сифилис (в те времена это слово было ему незнакомо, но ассоциировалось с жуткой рыбой или рептилией). Ему стало немного легче. Он посмотрел в обе стороны, чтобы решить, куда идти дальше.

И тут он увидел, что к нему подъезжает гигантский авто­бус с аккуратными красными и желтыми полосами на боках, похожий на слона из индуистского шествия, и останавливает­ся как раз напротив. Дверь с визгом распахнулась и мрачный, хорошо модулированный голос спросил: “Поедете?**

Фабрис взглянул вверх. На месте шофера, держа руки на руле, сидел профессор Гроссман. “Поедете?*’ — повторил он.

Не очень понимая, .зачем это делает, Фабрис вошел в авто­бус. С тем же визгом дверь закрылась, и профессор Гроссман так резко рванул автобус с места, что Фабрис, уже терявший равновесие, упал на поручень. Он осмотрелся. Кроме них в ав­тобусе никого не было. Фабрис устроился на переднем сиденье,

 Профессор, почему вы водите автобус?

 Здесь всем нужны две работы, на преподавательскую зарплату не проживешь. А вы кто будете?

 Фабрис, Нестор Андрес Фабрис. Я учился у вас — много лет назад, конечно.

 Н. А. Фабрис. Ну да. Вы уехали в марте, если не ошиба­юсь. Два курса подряд. Всегда вялый, как осенняя муха, не так ли? Ни единого толком выполненного задания. Но я знал, что еще увижу ваше лицо, молодой человек, услышу знакомые ин­тонации вашего незабвенного голоса. Нетерпеливо считал дни. Где вас носило, какие широкие моря вы пересекли, чтобы меня увидеть? Какие опасности преодолели? Как вы вообще?

 Если бы вы не сидели за рулем, профессор, я бы вас об­нял. Конкретно сейчас я в некоторой неопределенности. Прилетел сегодня утром из Европы, но до сих пор не смог уст­роиться. И, говоря по правде, чертовски устал.

 

 

[1] Приятная усталость (шпал..).