— Я вам никогда прежде не говорил? Вы родились устав­шим. Хорош бы я был, если б жаловался на малейшее утомле­ние.

Автобус свернул в Бахо, пробрался по лабиринту узких улиц и плотно прилегающих друг к другу зданий, выехал к воде и теперь на большой скорости несся по набережной, об­рамленной большими деревьями с синими цветами. Иногда ме­жду ветвями мелькала топкая полоса, по краю которой верени­ца киосков предлагала прохожим чорисо и мольехас Фабрис вспомнил, что очень давно не ел. “Нужно ему сказать, что мне необходимо выйти. Тогда я смогу взять такси, вернуться в гос­тиницу и позавтракать. Или пообедать— ведь уже, наверно, полдень”.

 

“Совершенно не представляю себе, где мы едем”, — поду­мал Фабрис.

 Профессор, — сказал он вслух, — можете меня здесь вы­садить?

 Этот автобус идет без остановок до конечной, — ответил учитель. — Такие правила.

 - Но мне нужно вернуться в свой номер. У меня там чемо­дан. И я обещал быть на свадьбе.

 Вы ведь говорили, что не смогли устроиться в гостини­це? Что же делать? Отдохните немного, в этом у вас большой опыт. Я скажу, когда приедем.

Набережная продолжалась и дальше вдоль почти прямой береговой линии, но автобус неожиданно свернул налево и по бетонному пандусу поднялся на широкое шоссе. Посколь­ку солнце бидо в глаза, Фабрис понял, что они едут на запад. Профессор Гроссман надел темные очки, и они придали ему слегка зловещий вид.

 Я говорил вам, что здесь у всех две-три работы, а то и больше, — сказал он, возобновляя разговор после долгого молчания. — У моего шурина их целых пять, по четыре часа каждая. Так что на сон ему остается шестая часть суток. Не скажу, что это легко, но ему, честно говоря, нравится. Как будто пять раз в сутки превращаешься в другого человека, по­нимаете? С четырех до восьми он пекарь, с восьми до двенад­цати дает уроки физики, с двенадцати до шестнадцати ра­ботает официантом в “Клубе басков”, с шестнадцати до двадцати водит автобус, как я, а с двадцати до полуночи тру­дится диктором на радио. Потом хороший глоток джина, чтобы забыть дневную суету, и на боковую. Пифагорийский день, говорю я ему обычно, пять реинкарнаций и одна корот­кая смерть. Занятно, правда?

 

Шоссе провело их под мостом, вокруг которого столпи­лись безвкусные дома в два-три этажа и пыльная станция сер­висного обслуживания. С другой стороны до самого горизон­та простирался пустынный пейзаж. Автобус ускорил ход, но дорога была настолько безликой, пейзаж настолько плоским, что лишь мимолетное, случайное появление в окне како­го-нибудь серого деревца или обшарпанного домишки позво­ляло догадаться, что они движутся вперед. “И как я отсюда выберусь?” — спрашивал себя Фабрис скорее покорно, чем ис­пуганно. Он приготовился ждать, пока профессор не объя­вит, что они приехали. Огромное солнце абрикосового цвета начало опускаться к краю равнины,

Вдруг слева он увидел какую-то громаду, что-то вроде раз­валин крепости. “Похоже на те сооружения, которые строят из крашеного гипса в парках развлечений”, — подумал Фаб­рис. Автобус остановился. Фабрис увидел, что руины окруже­ны каким-то темным рвом и остатками тройной стены. Вход защищали кованые железные ворота и сторожевая башня. Дверь автобуса распахнулась. Со своего места Фабрис услы­шат металлический грохот, ржание, визг какого-то механиз­ма и шестерней, доносившийся, казалось, из самого центра громады. В голове всплыли строчки военного стиха:

За стеною слышен глухо Стук копыт и грохот стали*.

— Не выходите, — сказал Гроссман, — мы еще не приехали. Я показываю вам это место как туристическую достопримеча­тельность. Здесь была знаменитая country[1] для обеспеченных людей. Сюда приезжали банкиры, военные, политики, вели­косветские проститутки, верховные судьи, иностранные по­слы, хозяева импортирующих компаний, профессора эконо­мики. Вы себе не представляете, сколько здесь было празднеств. Не знаю, по какой причине, но сейчас здесь про­водят обширную реновацию — возможно, именно потому, что потребности так велики. Как бы там ни было, но пока всей опереточной публике пришлось отсюда переехать. Вы их увидите. Мы туда направляемся. — Он снова закрыл дверь, и автобус тронулся с места.

Говорят, там всякого хватало, — оживленно объяснял по дороге Г россман. — Один продал родину за пару золотых, второй за мизерные взятки писал и переписывал законы, третий, известный казанова, даже собственных дочерей таскал в постель. Короче, обо всех не расскажешь, имей я хоть сто языков и голосовые связки Карузо. А теперь они смешались со всякой мелкой сошкой.

Фабрис уже не чувствовал ни холода, ни голода. Все тело охватила приятная истома, покачивающийся автобус убаюки­вал его, как гамак. Он закрыл глаза и уснул без снов. Когда он проснулся, небо потемнело на три четверти, и широкая, ро­зовая полоса ярко очерчивала контуры земли. “Как будто мы на пупе вселенной”, — подумал Фабрис. За окном он увидел россыпи вспыхнувших звезд и маленькую зеленоватую луну.

Землю устилал тонкий слой тумана.

Фабрис открыл книгу на первой попавшейся странице и, чтобы убить время, прочел: По этой причине я говорю, что про­шлое - это всего лишь выдумка воспоминаний, желающих оставать­ся неизменными, а мы по ошибке принимаем его за нечто непрелож­ное. Для древних история Трои не меняется, меняется только форма, в которой эту историю можно рассказывать. Следователь­но, прошлое представляет собой творение тех, кто его излагает, хо­тя в каком-то недостижимом моменте времени существует исто­рия из железа и алмаза, и она является для наших версий тем же, чем Троя из глины и камней - для служителя Августа1 и для песен слепого барда.

— Потерпите еще немного, скоро приедем, — услышал он голос Гроссмана. — Удалось отдохнуть?

Шоссе куда-то исчезло. Теперь автобус пробирался через пастбище к высокому, сдвоенному факелу. Нигде не видно было ни единого здания. Наконец автобус остановился, про­фессор Гроссман перекинул через руку клетчатый плед и предложил Фабрису выйти. Сначала Фабрис не разглядел ни­чего, кроме пламени двух факелов, но постепенно его глаза привыкли к тусклому свету. Профессор накинул ему на плечи плед, взял под руку и решительно и энергично повел через влажное поле. Туман на их пути редел, и теперь под стемневшим небосводом какое-то все более интенсивное свечение придавало предметам белесые очертания. 

 

  1. Римский император Август называл себя “главным служителем Республики".   

 

Небольшие компании мужчин, женщин и детей слонялись, судя мо всему, без деда, сидели в кружок по четыре-пять человек, состязались в силе, бегали наперегонки в мешках и разучивали акробатические танцы. Кто-то мел мод скромный аккомпанемент гитары, и Фабрис узнал какие-то знакомые мелодий своей юности. Недалеко бе­жал ручей с высокими, заросшими плакучей ивой берегами.

 

Что это? — недоуменно спросил Фабрис. Летний ла­герь?

 

Вроде того, — ответил профессор,— Сюда приезжают все, а сейчас, когда закрыли country, здесь можно встретить не только соседей и родственников - то есть приличный на­род, но и прожигателей жизни из высшего света. Есть тут и мыслители, и художники, и писатели, и балерины. Даже анго­ры комиксов. Вот этот вам знаком?

Профессор Гроссман большим пальцем указал на господи­на в темном костюме, с внушительным носом и седыми воло­сами, уложенными назад при помощи геля. Ой двигался с большим трудом, короткими, неуверенными шажками. Заметив их, он остановился. “Эктор, приветствовал его Гросс­ман, представляю вам новичка".

Человек слегка прищурился, посмотрел на Фабрис а и улыбнулся. "Мое имя Эктор. Ваше не спрашиваю, потому ч то все равно через секунду забуду. К моим нейронам, знаете ли, уже  ничего не прилипает. Но позвольте пожать вашу руку. Поскольку я самый старый, у меня есть такое право, верно?” И он протянул костлявую, артритную руку, которую Фабрис пожал с некоторой опаской,

— Здесь мы заставляем себя запоминать имена. Ведь нас так много! Ни у кого пет определенного пристанища. Мы живем в садах, по берегам водоемов и на пастбищах как гово­рится. наслаждаемся природой, Нужно ведь подышать не­много свежим воздухом после стольких лет, проведенных между цементом и асфальтом, вам не кажется?

Конечно, раз вы так считаете, вежливо ответил Фабрис. Честно говоря, сельская жизнь мне всегда нравилась,

но не было времени ею насладиться.

Здесь времени предостаточно, сказал человек по име­ни Эктор, Я однажды придумал сюжет, в котором времени 

приходит конец. Это история человека, на которого охотится смерть. Или, если хотите, история Робинзона будущего, потер­певшего крушение в кругу семьи, друзей, взятого в плен не мо­рем, а окончанием времени. Он не одинок: если он спасется, спасутся и остальные. Я всегда считал, что истинный герой — это герой, так сказать, среди людей, а не герой-одиночка.

 Знаете, — сказал Фабрис, плотнее запахиваясь в плед, — я уверен, что читал вашу историю, но когда-то давно и не пом­ню подробностей. Расскажите, пожалуйста.

Но его собеседник явно не собирался продолжать. “Про­фессор, — сказал он Гроссману, — почему бы вам не предста­вить нашего друга остальным? Чтобы он, так сказать, освоил­ся. Не чувствовал себя таким потерянным.

 Вы знаете всех лучше меня, Эктор. Командуйте сами.

 Вы так считаете? Ладно, что же. Откуда начнем? Вон там, справа, где пасутся две гнедые кобылы, высокий человек с черными усами, видите? — Старик ткнул кривым указатель­ным пальцем в одинокую фигуру, бродившую по кругу, слов­но в попытках припомнить стихотворение. — Его называют Ножовщик. Он появился здесь недавно вместе с теми, кто прибыл после закрытия country. Отставной военный, конеч­но. Это видно по его манере держать спину.

 Почему Ножовщик? — поинтересовался Фабрис.

 По очень занятной причине. Я вам расскажу. Видите ли, он имел пристрастие во время дознания в качестве пролога к каждому вопросу отпиливать заключенному палец. Он делал это самолично великолепной ножовкой фирмы “Золинген” с миртовой рукояткой. Судя по всему, человек он весьма педан­тичный. Начинал с мизинца, потом следовал вопрос, потом безымянный палец, второй вопрос, и так до большого паль­ца. Иногда он удовлетворялся одним-двумя пальцами, иногда ему и десяти не хватало. Очень эффективный военный. Так говорят, я его в деле не видел.

Фабрис почувствовал, что в желудке у него все переверну­лось. Он попробовал что-то сказать. “Но этого не может быть, не может быть, — выговорил он наконец. — Какая ди­кость!”

 Может, — ответил сценарист. — Что не укладывается в голове — это другое дело. И учтите: он действовал по всем правилам, не сомневайтесь. Под медицинским присмотром, с разрешения судьи. — Тем же костлявым пальцем старик ука­зал налево: — Видите вон тех двух упитанных сеньоров, похо­жих друг на друга, как близнецы, — они катаются на карусели?

Фабрис с удивлением заметил горизонтально закрепленное металлическое кольцо с дюжиной низко опущенных и вращав-

шихся по кругу сидений. Карусель пустовала, если не считать двух немолодых, сидевших рядом беседующих мужчин.

 Это дипломированные мужи Иксион и Сальмонео. Пер­вый — хирург, второй — судья. Доктор Иксион — многоопыт­ный врач, добросовестный, светило в своей области, препо­давал во многих зарубежных университетах. Он вел надзор над допросами. Говорят, человек он настолько уравновешен­ный, что однажды наблюдал за допросом собственного тестя, русского, обвиненного в неуплате какого-то долга, а в другой раз — жены своего лучшего друга. И говорят, за все время до­проса и бровью не повел — настоящий профессионал. В свою очередь, судья Сальмонео славится такой беспристрастно­стью, что его называют (или он сам себя называет) Юпите­ром Правосудия. Вы еще застали его в зените славы, когда он, высекая искры, подлетал к суду на белом лимузине с эскортом переливающихся разноцветными огнями мотоциклистов. Впечатляющая картина.

 Давно они здесь? — спросил Фабрис, чтобы что-нибудь спросить и постараться за это время побороть дурноту.

 Нет, они из последней партии. Раньше здесь находился только обычный народ. А теперь иногда кажется, что мы на страницах журнала “Хенте”[1]. Конечно, никаких формально­стей в одежде, никто и внимания не обратит, если вы без гал­стука или в джинсах.

Словно догадавшись, что разговор идет о них, обе пухлень­кие фигурки подняли руки и приветливо помахали Фабрису.

 Например, вон те, что забрались на деревья, там, вдале­ке, видите? — продолжал сценарист. — Одеты в стиле “мне-до-лампочки”. Бриджи, линялые незастегнутые рубашки, сапоги или альпаргаты... Почти все эти юнцы, действуя из са­мых лучших побуждений (по крайней мере, большинство из них), выпустили пулю в какого-нибудь кассира или ликвидиро­вали какого-нибудь похищенного босса. Сами знаете, с моло­дыми такое случается. Человек замечает, что кругом нужда, чувствует, что ситуацию надо менять, начинает говорить и спорить, спорить и говорить и вдруг неожиданно оказывается в центре гангстерского фильма с автоматами, полицией и про­чими пирогами. Одним словом, “arma secuti impia”[2]. Им лучше много вопросов не задавать. Кто знает, какое преступление или рок их гнетет!

В стороне под деревьями в золотистых шезлонгах сидели вокруг скатерти с едой и шампанским какие-то люди. Они разговаривали, и временами их беседу прерывал смех одной из дам, похожий на птичий крик. Это подобие аристократи­ческого пикника напомнило Фабрису о голоде и жажде, хотя он их, откровенно говоря, уже не испытывал. “Хорошо про­водят время”, — заметил Фабрис.

 Не сказать чтоб хорошо, — ответил сценарист. — Этот имперского блеска банкет — одна видимость. Есть и пить ни­кто не смеет, noblesse oblige[3]. Если кто-нибудь попробует съесть хоть крошку, вон та тощая, уродливая старуха в одеж­де медсестры отвесит виновному такую оплеуху, что он еще долго будет слезами давиться. Но на это никто не решается. Для благополучных людей дело чести — изображать, что ни­чего не происходит, всего избегать и включать телевизор по­громче, когда в соседней квартире взывают о помощи.

Вдруг у края воды Фабрис увидел несколько полуголых мужчин и женщин, азартно погонявших своих гнедых коней. “А это кто? — поинтересовался он. — Похоже, этих вообще не интересует, во что они одеты”.

 Современные нувориши, — с энтузиазмом экскурсовода вклинился в разговор профессор Гроссман. — Те, кто нажил­ся на имуществе жертв, кто скупал его на торгах по смехо­творным ценам, кто брал взятки, обещая посодействовать в рассмотрении дел, которые так никогда и не рассматрива­лись, или в получении habeas corpus8 для заключенных, кото­рых уже не было в живых. Там, в country, они организовали эксклюзивный, полунудистский клуб. Даже передать вам не могу, какие пиры они там закатывали. По крайней мере, лю­ди говорят. Сам я туда не ходил. Я легко простужаюсь.

 

 

  1. Конец века {франц.) — архитектурный стиль конца XIX в.
  2. Аргентинский военный марш "Сан-Лоренсо", написанный на Карлоса Хавьера Бениельи.
  3. Местность, территория (англ.).

 

[1] Мясные блюда.