Кутаясь в плед, Фабрис прикинул, сколько часов прошло с тех пор, как они приехали, но ни темный, усыпанный звезда­ми небосвод, ни розоватое круговое свечение за это время не изменились. Наоборот, среди просторных декораций рав­нинного пейзажа и лошади, и люди стали чем-то удивительно постоянным. Он мог различить бесконечное множество дета­лей: разноцветные ленточки в гривах чьих-то коней, едва уло­вимую гримасу боли или досады на чьем-то лице, амулет от сглаза или изящный браслет с брелоками. Спектакль медлен­но разворачивался перед глазами Фабриса. 

 

 Удивительно, — сказал сценарист. — Даже в гаком месте люди не меняют своих привычек. Продолжают делать то же, что всегда. Так же одеваются, так же разговаривают, так же врут и тем же интересуются. Иногда у меня создается впечат­ление, что они бегут и бегут, но только дли того, чтобы не сдвинуться с места.

 Нечто похожее вы говорите в своей книге, профес­сор, — сказал Фабрис, желая показать, что ее прочел.

 Это потому, что мы с вами, Эктор, две старые развалю- хи, — ответил профессор Гроссман, игнорируя замечание Фаб­риса; он положил левую руку на плечи сценариста и повел его дальше. — Для нас время — это кратчайший, только что прожи­тый миг, вчера. А для мальчишек, к которым я причисляю и вас, бывший студент, — правой рукой профессор обнял Фабриса, — время — это то, чему суждено еще длиться, то, что кажется им до­вольно продолжительной затеей. Мы-то с Эктором знаем, что все пролетает мгновенно; а вы еще верите в трансформации, ра­дикальные изменения, глубокие метаморфозы. И это очень хо­рошо. Ваши души оживляет стремление к славе, которой вы од­нажды утром добьетесь, к войнам, которые в какой-то день покажутся вам неизбежными, к трудам, которые в один прекрас­ный вечер вы предпримите или отвергнете. Конечно, так и должно быть. Но мы с Эктором ни во что это уже не верим.

Почти того не сознавая, профессор привел их к плакучим ивам, и Фабрис разглядел за унылыми ветвями группу жен­щин. Он сразу же заметил Марту, как в новолуние замечаешь или думаешь, что заметил между туч луну, подумал он, сам плохо себя понимая. Марту сопровождала прежняя троица гарпий: рыжая с намалеванными глазами, кубышка в тюрбане и крашенная в блондинку старуха. К ним присоединилась пя­тая спутница— Лилиана. Все пять женщин одновременно обернулись и, не обращая внимания на двух старших мужчин, смотрели на Фабриса.

 Похоже, знакомить никого не нужно, — заметил сцена­рист.

 Мы знакомы, — сказала Лилиана и, отделившись от г руп­пы, поцеловала Фабриса в щеку. — Настоящего кабальеро все­гда отличает умение облапошить даму.

Фабрис понимал, что не сможет объяснить Лилиане оту­чившееся. С одной стороны, все казалось неправдоподоб­ным, а с другой — он и сам не смог бы восстановить все пери­петии этого дня. “Пожалуйста, не думай, что я тебя бросил. Я заблудился, только и всего*.

 

Фальшивая блондинка подошла к Фабрису и положила морщинистую, унизанную кольцами руку на плед. Стоя к ней так близко, Фабрис заметил темную поросль на ее подбород­ке и массивное адамово яблоко, выпиравшее из высокого кру­жевного воротника.

 Вот мы вас и встретили, мой дорогой, — сказала она хри­плым, вибрирующим голосом. — Именно это имеет значение, если думать о будущем. Проделки судьбы. Мне кажется, нас не представили. Меня зовут сеньора Слив, как в сантехнике. А вы, vox populi, сеньор Фабрис, Н. А. Фабрис. Очень приятно. Бедняжку Лилиану вы, конечно, знаете. Это, -* она показала рукой на толстуху в тюрбане, — наша дражайшая Эвелина, вдова Капанео.

Толстуха изобразила подобие реверанса, склонив тюрбан до земли. Не дожидаясь, пока она разогнется, сеньора Слив продолжала. “Это Эрфила, — она протянула руку в сторону рыжей. — Наша Эрфилита так сильно красится, чтобы скрыть материнскую скорбь. Ее предал собственный сын, мо­жете себе представить?”

Фабрис постарался замаскировать отвращение к подоб­ным откровениям легким наклоном головы — старуха ответи­ла ему точно таким же жестом.

-A теперь та, которую вы, если не ошибаюсь, назвали Мартой. Иди сюда, чернявая, поприветствуй нашего друга, не будь невежей. — Подойдя к женщине, оставшейся стоять под ивой, сеньора Слив похлопала ее по спине, как бы под­талкивая вперед. Женщина не двинулась с места.

 Предлагаю дипломатический жест, — провозгласил про­фессор Гроссман после долгой минуты, в течение которой никто ничего не говорил. — Мы все прогуляемся, все, кроме нашего друга Фабриса и сеньориты. А через десять минут вер­немся. — И, словно провожая стадо овец, он погнал четырех женщин в сторону пастбищ. Сценарист следовал за ними сво­ей шаткой походкой, усмехаясь себе под нос.

Прежде чем заговорить, Фабрис дождался, пока все уйдут. “Марта. Я не смогу тебе объяснить, что произошло, ни тогда, ни теперь. Последний раз, когда мы виделись, я хотел защи­тить тебя, но потерял из виду, мы потеряли друг друга. Люди бежали во всех направлениях, ничего не было видно, за спи­ной слышался храп лошадей, удары дубинок, крики тех, кто падал. Потом я искал тебя, но никто не знал, что с тобой ста­ло. К некоторым людям нельзя было обращаться, это было слишком опасно для них, для их друзей. Я не знал, что делать, куда идти. Кто-то рассказал мне, что тебя увезли на юг, что там ты полюбила какого-то знакомого. Мои родители отпра-

вили меня в Рим. Я годами ничего о тебе не знал. И, наконец, однажды получил от тебя письмо, где ты писала, что хочешь назначить меня опекуном своего сына. Я получил это письмо через много месяцев после того, как ты его писала, не знаю, какими путями, через кого оно до меня дошло. Бумага была старая, выцветшая, конверт грязный и мятый. Письмо пока­залось мне чем-то уникальным, неповторимым, как тот ан­тиквариат, которым я торгую в Риме, как все эти очень лич­ные вещи, которые извлекают на свет и выставляют на всеобщее обозрение без стеснения, без стыда, не заботясь о том, к кому и когда они имели отношение. Я читал это пись­мо, пока не выучил наизусть, я бережно его хранил, потому что это было единственное, что у меня осталось от тебя. Позднее я не пытался узнать, что с тобой стало, возможно, из страха, что мне расскажут”.

Когда Марта заговорила тихим, почти неслышным голо­сом, Фабрису пришлось напрячь слух, чтобы разобрать сло­ва, тонувшие в шорохе подметавших землю ветвей.

 Ты хотел скрыть свое бегство, уехать, ничего не сказав. Задолго до того, всю ту зиму ты планировал свой отъезд. Хо­тел удрать? Тебе было безразлично, что оставляешь меня в прошлом, нарушаешь данные нами обещания, отказываешь­ся от радости, которую ты, по твоим словам, испытывал при виде меня? За то, что я встречалась с тобой, однокурсники ме­ня презирали, считали врагом. На кого ты меня бросал, на ко­го, когда я умирала?

 Я не хотел, чтобы так вышло, не я решил, что уеду, не я решил, что останусь в Риме. Ты должна мне поверить, — ска­зал Фабрис.

 Ложь. Когда мы познакомились, ты напоминал потер­певшего кораблекрушение, потерянную душу, и я предложи­ла тебе присоединиться к нам, к нашей группе. Потом, узнав, что ты уехал, я стала просить судьбу только об одном: чтобы тебе, оставшись одному, всегда приходилось в отчаянии по­вторять мое имя, где бы ты ни был. Чтобы воспоминания обо мне преследовали тебя, как бы далеко ты ни уехал. Чтобы моя тень шла за тобой даже тогда, когда тебя подкараулит смерть. И чтобы, когда я умру, история твоей бездарной жизни доб­ралась до глубин моей могилы, и я смогла бы ее услышать.

 Марта, я не знал.

 Как плохо ты меня знал. Как плохо ты меня знаешь.

Фабрис вспомнил один давний эпизод, случившийся вскоре после их знакомства. Однажды вечером он поднялся на послед­ний этаж небоскреба недалеко от музея изобразительных ис­кусств, чтобы то ли взять, то ли отдать книгу. Из больших окон квартиры в свете дня можно было разглядеть весь город до за­падной оконечности» где сейчас угадывалась россыпь огней, а с восточной стороны всю реку в широкой пелене тумана, иной раз пронзаемого судовыми огнями. И тогда Фабрис отчетливо ощутил, что его собственная персона, тот, кем он себя считал, на этой высоте и в этот миг составляет лишь видимую верхуш­ку чего-то огромного, что спускается через десятки этажей не­боскреба вниз, до самой мостовой, бурлит над деревьями пар­ка, пускает корни на улицах и в воде, достигает горизонта равнины с одной стороны и горизонта противоположного бе­рега с другой, чего-то темного, необъятного, глубокого и неви­димого, и из всего этого многообразия ему знакома только ба­нальная малость, отражавшаяся по утрам в зеркале, и он понял, что после того, как этот пустяк прекратит свое существование, все прочее останется, огромное, незнакомое, полное предвку­шаемой жизни, длящееся в разных существованиях, с другими людьми, которые уже не будут Фабрисом и в то же время будут. “Как мало я себя знаю”, — подумал тогда Фабрис.

- Перемирие, перемирие - раздался ненавистный голос стремительно приближавшейся сеньоры Слив. — Нужно вес­ти себя, как цивилизованные люди. Профессор Гроссман, вы в таких делах дока, поддержите меня.

 Я его увожу, — сказал профессор и взял Фабриса под ру­ку. — Дамы и господа, разрешите откланяться.

Уходя с профессором, Фабрис в последний раз обернулся и увидел, что Марта — та, которую он называл Мартой, — са­дится рядом с другими под ивой, а сценарист, разувшись, спускается к воде, видимо, чтобы ополоснуть ноги.

Они молча шли среди людей и лошадей. Эти последние в основном отдыхали. Какой-то першерон с шикарной белой гривой лягал ногой воздух. “Наверно, ему снится, что он бе­жит”,— подумал Фабрис. Дорога обратно показалась ему бо­лее длинной. Незадолго до того, как они дошли до автобуса, оставленного поблизости от факелов, Фабрису показалось, что он заметил в праздничной толпе Тонио и Палито, но он не стал останавливаться и проверять. Наконец профессор вынул из кармана ключи.

 Пришло время возвращаться. Веточка у вас есть?

 Какая веточка?

 Вам разве не дали утром, в аэропорту?

Фабрис вспомнил украшение в виде лавровой ветки, кото­рое совала ему уборщица и которое он отверг. “Не может же речь идти об этом, — подумал он. — То было совершенно не официально, никто мне не сказал, что ее надо хранить”.

 Нет, — соврал Фабрис.

 

- Как жаль, — сказал профессор. — В таком случае я не смогу вас отсюда увезти. Ее требуют на выезде. И очень стро­го.

Фабрис хотел что-то сказать, но не нашел нужных слов. Он почувствовал, что на него снова наваливается усталость, хотя раньше казалось, что он ее поборол. Он снял с себя плед. “Спасибо, профессор”.

 Не за что, друг мой. Я не хотел, чтобы вы схватили вос­паление легких, гуляя по такому сырому лугу. Он взял плед, тщательно его сложил и, похлопав Фабриса по щеке, сел в ав­тобус.

 Приятно было снова вас видеть, щ сказал профессор Гроссман в окно. Мне всегда приятно видеть моих мальчи­ков из прошлого. Стариковские штучки. Что тут поделаешь.

Автобус яростно взревел, резко развернулся и укатил в сторону шоссе. Пока он медленно растворялся вдали, Фабрис заметил четыре луча света, приближавшихся в обратном на­правлении. Через несколько секунд два таких же больших и таких же раскрашенных автобуса остановились поблизости друг от друга.

“Новичков привезли, — подумал Фабрис. — Наверно, так же растеряны, как я, когда сюда попал. Нужно им предста­виться. Может, я смогу немного побыть их гидом”. Решитель­ным шагом, не обращая внимания на холодный ветер, наду­вавший рубашку, он подошел к первому автобусу — там как раз открывалась дверь.

Мондион, 11 августа 2004 года.

Кутаясь в плед, Фабрис прикинул, сколько часов прошло с тех пор, как они приехали, но ни темный, усыпанный звезда­ми небосвод, ни розоватое круговое свечение за это время не изменились. Наоборот, среди просторных декораций рав­нинного пейзажа и лошади, и люди стали чем-то удивительно постоянным. Он мог различить бесконечное множество дета­лей: разноцветные ленточки в гривах чьих-то коней, едва уло­вимую гримасу боли или досады на чьем-то лице, амулет от сглаза или изящный браслет с брелоками. Спектакль медлен­но разворачивался перед глазами Фабриса.

 Удивительно, — сказал сценарист. — Даже в таком месте люди не меняют своих привычек. Продолжают делать то же, что всегда. Так же одеваются, так же разговаривают, так же врут и тем же интересуются. Иногда у меня создается впечат­ление, что они бегут и бегут, но только дли того, чтобы не сдвинуться с места.

 Нечто похожее вы говорите в своей книге, профес­сор, — сказал Фабрис, желая показать, что ее прочел.

 Это потому, что мы с вами, Эктор, две старые развалюхи, — ответил профессор Гроссман, игнорируя замечание Фаб­риса; он положил левую руку на плечи сценариста и повел его дальше. — Для нас время — это кратчайший, только что прожи­тый миг, вчера. А для мальчишек, к которым я причисляю и вас, бывший студент, — правой рукой профессор обнял Фабриса, — время — это то, чему суждено еще длиться, то, что кажется им до­вольно продолжительной затеей. Мы-то с Эктором знаем, что все пролетает мгновенно; а вы еще верите в трансформации, ра­дикальные изменения, глубокие метаморфозы. И это очень хо­рошо. Ваши души оживляет стремление к славе, которой вы од­нажды утром добьетесь, к войнам, которые в какой-то день покажутся вам неизбежными, к трудам, которые в один прекрас­ный вечер вы предпримите или отвергнете. Конечно, так и должно быть. Но мы с Эктором ни во что это уже не верим.

Почти того не сознавая, профессор привел их к плакучим ивам, и Фабрис разглядел за унылыми ветвями группу жен­щин. Он сразу же заметил Марту, как в новолуние замечаешь или думаешь, что заметил между туч луну, подумал он, сам плохо себя понимая. Марту сопровождала прежняя троица гарпий: рыжая с намалеванными глазами, кубышка в тюрбане и крашенная в блондинку старуха. К ним присоединилась пя­тая спутница— Лилиана. Все пять женщин одновременно обернулись и, не обращая внимания на двух старших мужчин, смотрели на Фабриса.

 Похоже, знакомить никого не нужно, — заметил сцена­рист.

 Мы знакомы, — сказала Лилиана и, отделившись от груп­пы, поцеловала Фабриса в щеку. — Настоящего кабальеро все­гда отличает умение облапошить даму.

Фабрис понимал, что не сможет объяснить Лилиане оту­чившееся. С одной стороны, все казалось неправдоподоб­ным, а с другой — он и сам не смог бы восстановить все пери­петии этого дня. “Пожалуйста, не думай, что я тебя бросил. Я заблудился, только и всего".

 

Фальшивая блондинка подошла к Фабрису и положила морщинистую, унизанную кольцами руку на плед. Стоя к ней так близко, Фабрис заметил темную поросль на ее подбород­ке и массивное адамово яблоко, выпиравшее из высокого кру­жевного воротника.

 Вот мы вас и встретили, мой дорогой, — сказала она хри­плым, вибрирующим голосом. — Именно это имеет значение, если думать о будущем. Проделки судьбы. Мне кажется, нас не представили. Меня зовут сеньора Слив, как в сантехнике. А вы, vox populi, сеньор Фабрис, Н. А. Фабрис. Очень приятно. Бедняжку Лилиану вы, конечно, знаете. Это, она показала рукой на толстуху в тюрбане, — наша дражайшая Эвелина, вдова Капанео.

Толстуха изобразила подобие реверанса, склонив тюрбан до земли. Не дожидаясь, пока она разогнется, сеньора Слив продолжала. “Это Эрфила, — она протянула руку в сторону рыжей. — Наша Эрфилита так сильно красится, чтобы скрыть материнскую скорбь. Ее предал собственный сын, мо­жете себе представить?”

Фабрис постарался замаскировать отвращение к подоб­ным откровениям легким наклоном головы — старуха ответи­ла ему точно таким же жестом.

-A теперь та, которую вы, если не ошибаюсь, назвали Мартой. Иди сюда, чернявая, поприветствуй нашего друга, не будь невежей. — Подойдя к женщине, оставшейся стоять под ивой, сеньора Слив похлопала ее по спине, как бы под­талкивая вперед. Женщина не двинулась с места.

 

 

[1] От исп. “Gente” (“Люди”) — аргентинский журнал о жизни высшего обще­ства.

[2] “Затевает нечестивую бойню” {лат.) — Вергилий “Энеида”, песнь VI.

[3] Высокое положение обязывает (франц.).