(щелкает каблуками), и тогда они туповато таращились на ме­ня, кто-то отдавал честь, кто-то целовал руку, а кто-то орал: “Вольно!”. Среди них было много стариков, уже основательно в маразме.

Когда все уходили, муж принимал командирскую позу у , зеркала и говорил: “Мы им всем покажем!”

Я несколько раз спрашивала, что это они собрались пока­зывать и кому “им”, но муж только шикнул: “Молчи, женщи­на, это тебя не касается. Мы, мужчины, им всем еще пока­жем”. Я же ловила себя на мысли, что лучше бы он показал кое-что мне. Прошу прощения, не в моих правилах говорить такое, с ним (указывает па кровать) у меня была нормальная, размеренная сексуальная жизнь, все по расписанию, как в ар­мии. Учения раз в месяц. При этом чаще всего отрабатыва­лось молниеносное нападение. Иногда он приходил после собраний, весь красный и возбужденный, это означало, что собрание удалось и было принято какое-то важное решение. Тогда муж становился сентиментальным и говорил:

 

 

В молодости он служил в Северной Африке, в отделе бое­вой подготовки, и с тех пор считал, что познал “любовь по- берберски”. Выглядела эта “любовь” так: он лежит на спине как колода, иногда похрипывая (хорошо, если не похрапы­вая), а я должна двигаться немного... по-берберски. Понятия не имею, как это делают берберки, наверняка так же, как и другие женщины, однако я должна была подражать именно им. Если мои старания принимались благосклонно, то награ­дой мне служила песня, которую он пел басом:

Ты летишь ко мне, стрекозка,

Крыльев дрожь едва скрываешь,

Хоть сама еще не знаешь —

Страсти ждешь или пощады.

Это было сигналом, что цель похода близка.

Нравилось ли мне это? Ну, я... Исполняла свой долг, так ска­зать. Разговаривали мы мало. Точнее, никогда. Должна сказать, что наши с мужем отношения никогда не отличались искренно­стью и ясностью. Наоборот, нашу жизнь наполняли тайны, сек­реты, недомолвки. Я никогда не знала, что передо мной — прав­да или ложь; а иногда притворялась, что не знаю этого.

Я знаю, что несколько лет назад он был влиятельным чело­веком. А некоторых из тех, кто приходил на встречи, я видела потом по телевизору, хотя муж не хотел, чтобы я смотрела теле­визор, говорил, это занятие для гражданских, и там всё врут...

Одно время к нам часто приезжал синьор Г., тот, о ком сей­час много пишут в газетах, важная птица, черный костюм, как на похоронах, взгляд, как у гиены. Он приезжал на брониро­ванном автомобиле с двумя гориллами, здоровенными раздра­жительными детинами, которые стояли перед дверью и тща­тельно инспектировали каждую чашку кофе, которую я приносила синьору Г. Но, поскольку росту они были немалень­кого, после инспекции не оставалось ничего, и мне приходи­лось снова варить кофе, а им — снова его инспектировать и так до тех пор, пока я не сказала:

  • Если так будет продолжаться, он вообще не дождется кофе.

А они спросили:

  • Неужели?

Не знаю, что творилось за дверью, однако люди входц^. I туда с портфелями, полными каких-то документов, и стр^ | ными коробками, а в воздухе витало возбуждение. А потом н находила на полу листы бумаги с непонятными именами.Потом запросили дальнейших указаний, отчитались, что поняли их, и я стала приносить кофе в огромных чашках — тогда хоть что-то оставалось.

Да, они же развлекались разными шифровками, давали дру^ | другу позывные, как на войне. Вот, например, одного звалц Бикфордов шнур, тоже мне шнур, весом в сто тридцать кило. Еще там были: Юнкере, Штык, Джагбуб, как оазис в Ливии, Миномет, Альпиец. Был еще генерал Орел, слепой как крот, говорил мне всегда:

  • Гордись своим папой, малышка, он настоящий патриот.

Я отвечала:

  • А я и горжусь.

Был еще один, высокий мужчина с бородой, по прозвищу Бомбер, американское словечко, кажется, он раньше бьщ летчиком... Вежливый, лицо зеленоватого цвета — почти ка* муфляж. Этот летчик часами просиживал в уборной, конеч­но, нехорошо говорить такое, когда речь идет о судьбах Роди­ны, но это правда. Из-за Бомбера приходилось даже останавливать собрания, и, когда он победоносно возвращал­ся с поля боя, его встречали аплодисментами, шутками и при­баутками, обстановка разряжалась. Их можно было понять, ■ хотя, честно говоря, мне было неясно, играют они в войну или воспринимают все взаправду.

Иногда, бывало, ближе к полуночи звонил телефон, этого § момента муж ожидал с большим напряжением. Каждый раз после таких вот звонков я читала наутро в газете, что случи­лось что-то ужасное. Иногда в моменты близости я спрашива­ла у мужа:

  • А ты не боишься?

А он отвечал:

  • Пусть другие боятся.

Иногда я и сама его боялась; боялась холода, что веял от него, остановившегося взгляда, зловещего молчания. Все два­дцать четыре часа из двадцати четырех часов он ненавидел, ненавидел “их”, а может и меня заодно.

  • Мы им всем еще покажем.

Почему я вышла замуж? Я была молода. И он тоже. Моло­дой, прямодушный, невысокий, он уже тогда говорил: “Мы им всем еще покажем”, но тогда это выглядело бахвальством д’Артаньяна, вызывающего злодеев на честный бой. Оловян­ный солдатик, верилось мне. Он хорошо танцевал, рассказы­вал о берберских оазисах, улыбался хотя бы раз в неделю. Вы думаете, что убийца и дома занимается только тем, что точит ножи и отмывается от крови? Нет. Он ест, подремывает, скуч^р

 

ет, впадает в депрессию, как и все люди. Да и спит иногда впол­не спокойно. (Смотрит уш мужа.) О нет, я не говорю, что он убийца. Я хочу сказать (понижает голос), что если он и был убийцей где-то на стороне, то в стенах этого дома он вел себя как абсолютно нормальный человек, чудовищно нормальный.

Иногда даже в убийце можно увидеть что-то сверхъестест- венное, вызов судьбы, дьявольский замысел, священный долг. Нет, в нем не было ничего такого. Только способность внушать страх, черт бы ее побрал. Он упивался чужим стра­хом. Чистил пистолет, направлял на меня и говорил:

Стоит мне лишь захотеть...

— Ты бы мог, — покорно говорила я, и он довольно кивал.

Ну хватит об этом. Поговорим о времени, когда все по­шло не так. Несколько лет назад я стала замечать, что на соб­рания приходят новые люди, в большинстве своем — граж­данские, и мужу это не нравится. Потом началась эта история с судьями. Он ценил судей, особенно некоторых, их всегда было много на собраниях, а однажды я слышала, как он сказал Бомберу:

Очень важно, чтобы судьи были на нашей стороне. То­гда мы можем быть спокойны...

А Бомбер кивал с воинственным видом человека, стра­дающего запором.

Я понимала, что все это совсем не радует мужа. Когда я ос­тавляла телевизор включенным, то замечала, как он украд­кой смотрит новости, оставляя приоткрытой дверь спальни.

На собрания приходило все меньше и меньше народу, муж выглядел все более встревоженным, Бомбер по пять-шесть раз бегал в туалет, словно его прорвало. Приходили даже какие-то иностранцы, я слышала, как они спорили на повышенных то­нах. Как-то раз старому генералу Орлу стало плохо, его поло­жили на одеяла и поспешно вынесли из гостиной. Я понима­ла— что-то изменилось... Муж ворочался во сне, бормотал что-то, чаще всего можно было разобрать слова “предатели” и “неблагодарные”. Однажды я слышала, как он со злостью гово­рил Штыку:

— Сволочи, только и думают, как бы переметнуться. Когда все было хорошо — они были с нами, а теперь лижут задницы этим новичкам.

Скоро на собрания стало приходить по четыре-пять чело­век. Старый Орел в инвалидном кресле, Штык, Миномет и Бомбер. Синьор Г. больше не приходил. Хотя один раз я ви­дела его по телевизору, но уже не в похоронном костюме. Он полностью сменил, как это говорят, имидж: красивый кос­тюм орехового цвета, длинные волосы. Говорил:

 

фов!

Я слышала, как муж ходит туда-сюда всю ночь, тихо, мышь, иногда напевая песенку:

Ты летишь ко мне, стрекозка,

Крыльев дрожь едва скрываешь...

Однажды ночью он кричал в трубку:

— Как это — у вас больше нет указаний?.. Что значит, не вспоминать о прошлом? Молчать? Ну нет, хрен я буду мол­чать, пусть молчат те, кто проиграл!

Через два дня я прочитала в газете, что Альпиец мертв, за­стрелился в машине. Должно быть, самоубийство. Старый ге­нерал Орел попал в больницу и больше оттуда не вышел. Од­нажды я спросила мужа, что происходит, но он только неподвижно сидел в кресле, сжимал кулаки и повторял:

— Нас еще не победили, нас еще не победили.

А потом вдруг начались новые собрания, муж волновался и говорил, что придет много людей, важных людей. Среди них оказалось много молодых, хорошо одетых, были даже две женщины, ни у кого не было ни свертков, ни больших че­моданов, только элегантные дипломаты, вот такие малень­кие... И после этих собраний он был очень возбужден и гово­рил:

— Только представь, Мария, есть такое устройство — сто­ит нажать на кнопку, и в десяти километрах отсюда что-то произойдет. Разве это не удивительно?

Я соглашалась — да, удивительно, — хотя на самом деле не верила, что такое возможно. Это же все равно, как если бы, уходя за покупками, я нажимала кнопочку, и утюг дома сам бы гладил белье. Как бы то ни было, больше веселым я мужа не видела.

— Не оставляйте его одного, синьора, он сам не свой, ма­ло ли что может прийти ему в голову.Никто его больше не искал. Телефон не звонил. Не было собраний. Однажды вечером пришел какой-то человек, я не видела его раньше. Высокий, мрачный, в зеркальных очках. Они с мужем закрылись в комнате. Уходя, этот страшный че­ловек сказал:

Муж за месяц постарел на десять лет. Он больше не выхо­дил из дома, его не приглашали на парад. Я поняла, что его сбросили со счетрв. По ночам между нами на кровати лежали две подушки, муж сказал, что так будет лучше. Однажды под утро я проснулась и увидела, что он сидит на кровати в одних
трусах, бледный, как привидение, угрожающе тычет пальцем в сторону окна и дрожащим от злости голосом говорит;

  • Я им всем покажу. Скажу все, что о них думаю. Они у ме­ня попляшут. Справлюсь и сам. — И чихал. — Все расскажу, апчхи, все.

Я поняла, что теперешние “они” — это совсем другие “они”, не те, что раньше, теперь “они” — это его бывшие дру­зья, те, кто до этого сражался с “ними”. Но пока я смотрела на этого трясущегося от злости завистливого старика в тру­сах, такого нелепого, ужасно нелепого, меня разобрал смех и пришлось уткнуться в подушку, потому что этот смех не был веселым.

Три дня спустя, вечером, муж сделал несколько звонков, а потом сказал:

  • Собери мне чемодан, я еду в Рим, один.

И принялся насвистывать песенку. Той ночью в расписа­нии значилась любовь по-берберски, но, к счастью, он почти сразу уснул.

До Рима он так и не доехал. Вышел и на лестничной клет­ке выстрелил себе в затылок. Так мне сказали (подходит к кро­вати), вот, смотрите, они привели его в порядок, подвязали нижнюю челюсть, прикрыли дырку от пули волосами. Я не знаю, застрелили его или он сам застрелился, он не оставил мне никакой записки, да и что он мог бы мне написать? “Спа­сибо за выглаженные рубашки”? Он и при жизни нечасто со мной говорил, что он мог сказать перед смертью?

Похороны сегодня, народу будет немного: почти все прежние участники собраний в тюрьме или умерли. А нович­кам просто стыдно.

Утром приходил Бомбер. Сидел в туалете полтора часа, как в старые добрые времена. Потом пожал мне руку и ска­зал:

— Ваш муж — великий человек.

Ему было так тяжело врать мне в лицо, что у него начался приступ астмы, он едва не потерял сознание, мне пришлось уложить его на кровать рядом с мужем — другой же кровати у нас нет. Они неплохо смотрелись рядом. Потом Бомбер при­шел в себя, повернул голову и вскрикнул. Я сказала:

Я проводила его до двери, а сама хотела о стольком рас­спросить... Ктq такие “они”, многих ли убили и может ли кто- то другой занять их место, но я уже знала ответ. Бомбер, про­щаясь, дотронулся до своих медалей, на нем была парадная форма. Глядя на его скорбное лицо, мне захотелось сказать:

— Синьор Бомбер, уверяю вас, это только на время. Може­те встать.

 

не беспокойтесь обо мне, синьор, не жалейте, я никогда любила мужа и не уверена, что ненавидела. Словно бы моя жизнь была раной, которая открывалась каждое утро; Как дверь, за которой лишь голая стена. Я столько лет жила с закрытыми глазами, как миллионы людей вокруг. А теперь просто надеюсь все забыть и никогда не встретиться с жен­щиной, которая взглянет на меня, и я пойму — это мать или жена одного из “них”. Я могла бы попросить у нее прощения, но какой в этом смысл? Это дело прошлого, к тому же, если бы я выбрала другую дорогу, я была бы женой героя, вот толь­ко история не знает разницы между женой героя и женой убийцы. Может быть, сейчас я еще сообщница мужа, та, что разделила с ним пьедестал почета. Может, когда-нибудь я ста­ну вдовой героя. Чтобы пережить настоящее горе, я должна прийти в дом такой же, как я, женщины и сказать: синьора, мой муж убил вашу дочь или вашего сына, но, несмотря на это, мы же можем быть друзьями? Мы бы могли выпить по ча­шечке чая, поболтать о том о сем. Мы, наверное, могли бы смириться с таким положением дел, считать его нормаль­ным, потому что именно в этот самый момент в каком-то обычном доме какая-то женщина, может быть, гладит рубаш­ку его жертве, именно это от нас и требуется, в этом наш под­виг, наша судьба. И, кто знает, может, в этом не было и следа мести, даже тогда, когда я мечтала догнать его на лестнице, а может, я так и сделала, догнала и сказала:

Приставила ему пистолет к затылку и выстрелила, а по- том я мечтала вложить пистолет ему в руку, а может, так и сде­лала, надеясь, что муж больше никому не причинит вреда. А потом вернулась к глажке, потому что сегодня, на похоронах, никто не должен видеть его в мятом кителе, никто не должен думать, что у героя может быть плохая жена.