– После той спасательной операции, – говорил Ричард, – у лейтенанта Войтовского начались проблемы. Придирка была формальная: риск размещения отряда прикрытия в непосредственной близости к вертолету. Погибших с нашей стороны не было, но все равно в штабе началось разбирательство. 

– В армии так строго? – спросила Эмилия. – Вы же спасли раненого снайпера. 

 

 

рекомендуем технический центр

 

– Ну, спасли, громко сказано, – улыбнулся Ричард. – Мы прикрыли спасателей, а не спасли сами. Правильно будет сказать: приняли участие в спасении. А вот насчет строго… В учебке вам вдалбливают в голову одну мысль: «Сначала – задание, затем – жизнь товарища, а потому уже и своя жизнь». Но на самом деле все иначе. В первую очередь думаешь о своей шкуре, потом о шкуре товарища, а задание идет в задницу! Но это на поле боя, а вот в штабе все строго по учебнику! 

Ричард замолчал, переведя дух. Эмилия так же молчала, стараясь больше не задавать вопросов, способных спровоцировать пациента. Она и так затронула опасную тему: гибель товарищей Ричарда.

– Но дело даже не в этом, – продолжил Ричард. – Войтовский кому-то из штаба дорогу перешел, вот его и начали давить. И он решил поговорить со мной по пути из временного лагеря к месту постоянной дислокации. Так просто подошел и сказал: «Перри, есть разговор, поедешь со мной в «Брэдли». Ну, есть разговор, значит, есть разговор. Сказал парням, что поеду с лейтенантом, и они сели в свой БМП. Это был последний раз, когда я видел их живыми. 

Ричард снова достал сигарету и закурил. Это была уже восьмая сигарета за сегодня. Эмилия молча включила вытяжку на потолке. Иначе скоро в кабинете нечем будет дышать. 

– Войтовский все допрашивал меня, – глядя на вращающиеся лопасти вентилятора в кожухе корпуса, продолжил Ричард, – правильно ли он поступил? Чтобы я сделал на его месте? А что там сделаешь? Времени в обрез! Тот придурок там лежит раненый, где развернули оборону там и развернули. Но он переживал, нервничал. Я ему тогда прямо и сказал: «Ты перешел кому-то из штабных дорогу, вот и все!» Он кивнул, мол, да, была ситуация еще дома. Он завел интрижку с дочерью полковника Стэнли. Ну, он тогда не знал, что она его дочь. А узнал, когда уже порвал с ней. И так получилось, что одним из штабных офицеров у нас был как раз полковник Стэнли. Поэтому мы сошлись на мнении, что это лишь месть папаши за дочурку. Могло, конечно, быть и хуже, чем вызовы в штаб и разбирательство твоих действий. Так что Войтовский еще легко отделался. Мы посмеялись над абсурдностью ситуации…

Ричард затянулся сигаретой и погасил окурок в куче таких же.

– И тут прогремел взрыв. Я как сейчас помню этот грохот! Все машины стоп! Десант повалил наружу, заняли оборону, а мы с лейтенантом вперед рванул. Мы с ним ехали в четвертой машине. Впереди шел один «Хамви», за ним «Брэдли» с моими парнями. «Хамви» стоит опрокинутый на правый бок, а «Брэдли» с парнями на крыше лежит. Взрыв был такой силы, что БМП разворотило всю переднюю часть, опрокинув его назад. Думали, засада,  ждали, что откроют огонь, а никого и нет. Мы к «Брэдли», с трудом открыли люки, а там… 

Он достал новую сигарету и закурил. 

– Чудом не произошло возгорание, иначе бы детонировал боекомплект, – продолжил Ричард. – Патроны, ПТУРы все по машине разбросано. Парней еле вытащили. Сначала надо было достать боекомплект, чтобы не было повторного взрыва. С лагеря мы выехали в девять утра, взрыв произошел минут через двадцать, а доставать тела закончили только к вечеру. Девять тел. Три члена экипажа, пять моих парней и один из «Брэдли» Войтовского. При таком взрыве у них не было шансов спастись. Талибы разместили на дороге фугас. Мощный фугас.

Ричард замолк, затягиваясь табачным дымом. На удивление, он спокойно говорил о смерти товарищей. Когда Эмилия предложила эту тему для разговора, он подумал, что сорвется и даже хотел отказаться, но нет. 

– Вы тяжело перенесли эту потерю? – спросила Эмилия. 

– Кристофер, Джордж, Брэндон, Энтони, Питер, – произнес имена погибших товарищей Ричард, – мы с ними проходили подготовку в Сан-Диего. Они были у меня на свадьбе, я был на крестинах сына Брэндона. Мы были непросто сослуживцами, мы были близкими друзьями. Я практически потерял семью. Мне тогда было плевать на Войтовского с его проблемами, на готовящуюся операцию «Анаконда». Мне было на все это плевать. 

Ричард посмотрел на Эмилию. 

– Знаете, я тогда испытывал двойственное чувство, – продолжил Ричард. – С одной стороны я был рад, что не сел в тот БМП, а с другой... я не знаю. Я был опустошен. Мы всегда были вместе, всегда прикрывали друг друга. В бою мы действовали как единый организм, нас такими сделали в учебке, и тут, как будто, меня ампутировали. Я стал ненужным органом, аппендиксом, который вырезали и выбросили в контейнер с биоотходами. Я смотрел на все вокруг и не понимал, что происходит. Почему так? Как так? Почему саперы не проверили дорогу? Как там оказалась столь мощная мина? Понятно, что никто не ответил мне на эти вопросы. Через неделю началась операция «Анаконда». Все шло по плану, пока не полетело в задницу! И тогда всем стало все равно на подорвавшийся до этого БМП. Расследование, конечно, было. Результатом была отписка: афганские партизаны планировали подрыв колоны танков. Детонация мины под БМП оказалось случайным. Представляете, мои парни погибли случайно! Хотели подорвать «Абрамс». Но не получилось. 

– Вы не подумали тогда, что это знак свыше? – осторожно спросила Эмилия. – Что вам надо уйти из вооруженных сил? 

– Это случай, – ответил ей Ричард. – Так получилось. Да, мне повезло. Можно сказать, что лейтенант Войтовский меня спас. Но это была случайность. Сранные афганцы забрали моих парней и я должен был отомстить! Понятно вам?! Я должен был отомстить им!

* * *

Эдвард отложил книгу и посмотрел на часы. «02.00» – было написано на дисплее. Джейн тихо спала на кровати. Надо ложиться спать, но он этого не хотел. Нет, сон, конечно, одолевал его, но вот засыпать он не хотел. Зачем? Чтобы снова увидеть историю из жизни Ричарда Перри и Джейн? 

Тихо поднявшись с кресла, он направился на кухню. Надо выпить кофе, иначе сон победит. Кофеварка тихо работала, готовя бодрящий напиток. 

– Не спиться? – послышался тихий голос со стороны лестницы. Эдвард обернулся и увидел Кейт, стоящую у входа в кухню. Волосы растрепаны, девочка ворочалась, пытаясь уснуть. Пижама с мишками была уже маловата, но она все равно её упорно надевала. Как и плюшевый мишка, потертый, старый, прижатый к груди. Почти взрослая, его дочь. Эдвард снова вернулся к мыслям о своей памяти. Почему он не может вспомнить рождение Кейт? Рождение первенца, не важно, сын это или дочь, всегда волнительное событие в жизни любого мужчины. Когда ты входишь в палату, где после родов, уставшая, лежит твоя жена и прижимает маленький сверток к груди. Этот сверток и есть твой ребенок. Крошечный, беззащитный и такой родной. Это самые волнительные воспоминания. В такой момент ты осознаешь, что ребенок связывает тебя и эту женщину, согласившуюся стать твоей женой. Да, потом ты поймешь, что это все чушь, что дети не связывают людей, они лишь плод их любви, а любовь может и пройти, но тогда ты чувствуешь иное. Ты счастлив. Безмерно счастлив! И как такое можно забыть? Неужели неудачное падение может вычеркнуть все это из твоей памяти? 

Он даже не помнит ту трагедию. Как он падал с лыж, как ударился головой о скалу, разорвав до мышц плечо при падении. Как сказали врачи, он потерял сознание от болевого шока, а амнезия развилась от травмы головы. Тяжелая гематома. И все, прошлую жизнь отрезало. Как это было? Самые дорогие моменты жизни сгорали перед глазами как слайды под палящим светом раскаленной лампы? Искажались, вздувались и лопались, оставляя лишь белое пятно на полотне? Как это происходило? Эдварду было это интересно, но он не мог вспомнить даже это.

– Нет, – покачал головой Эдвард, наливая себе кофе. – А ты чего не спишь? 

– Не могу уснуть, – ответила Кейт, присаживаясь на стул. Медвежонка она положила на стол. 

– Приготовлю тебе теплого молока с корицей, – произнес Эдвард открывая холодильник. 

– Корица горло дерет, – скривилась Кейт, – лучше просто с сахаром. 

– Ничего подобного! – усмехнулся Эдвард, доставая с полочки корицу. – Ты просто не любишь корицу. 

Кейт действительно не любила корицу. Она даже соскребала её с пирогов Джейн, которая любила присыпать выпечку пряной приправой. 

– Даже если и так, – надулась Кейт, обняв плюшевого медвежонка. 

– Кейт, тебе уже пятнадцать, – начал Эдвард, – может, хватит спать с этим плюшевым мишкой? Он уже потертый изрядно. 

– Он мне нравится, – покрутила в руках игрушку Кейт. – К тому же, это воспоминание о тебе.

– Воспоминание обо мне? – удивился Эдвард, проверяя молоко. Оно должно быть теплым, а не горячим. 

– О старом тебе, – ответила Кейт. – Ты заметил, мы последнее время стали чаще говорить о той трагедии. Раньше мы как-то не затрагивали эту тему. Или вообще, вскользь. 

– Сначала была моя реабилитация, – произнес Эдвард. – Потом родился Патрик и как-то все успокоилось. Я подарил тебе этого медвежонка до той трагедии? 

– Да, – кивнула Кейт. Отец поставил стакан с молоком пред ней.

– И ты решила сохранить его как память обо мне прежнем? – удивился Эдвард, присаживаясь напротив дочери. 

– Ну… – протянула она и, наклонившись к Эдварду, тихо произнесла: – на самом деле у меня есть и еще одно «сокровище» о тебе, но это секрет, – и, откинувшись на спинку стула, продолжила обычным тоном, – а мишка да, память о тебе. Я мало тебя помню, маленькая была. Помню лишь расплывчатый силуэт и этого мишку. Все. 

– Ты хоть это помнишь, – печально вздохнул Эдвард. – Знаешь, я порой сожалею, что не помню твоего рождения. Когда появился Патрик я испытывал трепет, но все равно это было как дежавю. Странно, я видел его, держал на руках, но…

Эдвард замолчал, не зная как подобрать слова. Он хотел сказать, что для него это было как второй раз. Схожие чувства, но описать их он не мог. Он даже не мог толком понять, почему так. Да, Кейт родилась раньше, он так же держал её на руках, но все равно. Это Патрик, это сын. Неужели он может чувствовать только дежавю? 

Кейт поднялась из-за стола, подошла к отцу и села ему на колени, обняв голову и прижав к груди. 

«Как Джейн» – мелькнула мысль в голове Эдварда. Когда он проходил реабилитацию, Джейн так же садилась к нему на колени, обнимала и поглаживала по голове, успокаивая. Тогда он ярче реагировал на потерю памяти, прикладывал усилия, чтобы хоть что-то вспомнить, но не мог. К тому же тот пожар. Он почти нашел в старом шкафу в обувной коробке пачку фотографий. Он даже некоторые из них смог посмотреть, но Джейн забрала их у него и поторопила на прием к врачу хоть время еще и было. Видимо, она что-то предчувствовала, ведь буквально через час из-за короткого замыкания произошло возгорание, и их квартира выгорела. Все, абсолютно все, погибло в том огне. И даже те фотографии. 

– Мама старается все забыть, – тихо начала говорить Кейт, уткнувшись в макушку Эдварда. – Как будто ничего и не было. Почему, не знаю. Она, конечно, говорит, что время не отмотать назад, что ничего не изменишь, но я все равно её не понимаю. Почему она не борется? Почему смирилась с твоей амнезией? Почему смирились дедушка с бабушкой?

– А почему смирился я, тебя не волнует? – спросил Эдвард, отстранившись от Кейт. Он посмотрел дочери в глаза. В них читалось недоумение. 

– Да, Кейти, – поправляя растрепанные волосы дочери, произнес Эдвард, – я смирился. Джейн… мама была такая счастливая, когда я пошел на поправку, когда закончилась терапия и посещения врача. Да и мне стало легче. Хоть я много и не помню, вы помогали мне восстановить пробелы, – «Белые пятна заменили цветными, яркими слайдами» – хотел, сказать он, но Кейт может не понять сравнения, поэтому он продолжил. – Ты, бабушка, дедушка. Поэтому я смирился. Память вернется, это сказала врач, а остальное меня не волнует. Мама приняла это и поддержала меня. Да, я хочу вспомнить твое рождение, как держал тебя на руках маленькую, а не такую взрослую, – Эдвард усмехнулся, а Кейт покраснела при этих словах, – но жизнь идет. Нельзя зацикливаться на одном. Судьбе было так угодно, Богу было так угодно. Понимаешь?

– Да, – кивнула Кейт. – Папа, – она посмотрела Эдварду в глаза, вставая с его колен, – я люблю тебя.

– И я тебя, – улыбнулся,  поднимаясь, Эдвард, потрепав её по голове и прижав к себе. – Ты моя дочь, я всегда любил, люблю и буду любить тебя. Не смотря ни на что. Ни одна амнезия не заберет тебя у меня. 

Кейт молча прижималась к Эдварду. 

– Давай пойдем спать, – отстраняясь от дочери, с улыбкой произнес Эдвард. 

– Ты полежишь со мной, пока я усну? – тихо спросила Кейт. Как тогда, после возвращения. Когда они только познакомились. Отец и дочь. Эдвард часто укладывал спать маленькую Кейт и оставался с ней, пока на не уснет, а потом тихо уходил, оставляя в объятьях плюшевого мишки. Чтобы не говорила мама, он её отец. Пусть он изменился, но он любит ее, как и раньше. 

– Нет, Кейти, – улыбнулся Эдвард, – ты уже взрослая.

– Хорошо, – вздохнув, произнесла Кейт и направилась к лестнице. У выхода с кухни она оглянулась и посмотрела на Эдварда, он убирал со стола. Кейт так и не притронулась к молоку. Вздохнув, девочка пошла в свою комнату. Она легла на кровать и достала свой дневник из верхнего ящика прикроватной тумбочки. Открыв нехитрый замок, она вытащила лист, зажатый в обложке, и достала то, что было спрятано под ним. Старая фотография с молодым Эдвардом. Это было её сокровище. Пусть Эдвард на ней жмурился, но это единственное, что осталось от него прежнего. 

– Я люблю тебя, папа, – прошептала она, глядя на улыбающееся лицо Эдварда. – Жаль, что ты не понимаешь моих чувств. 

Проведя пальцем по изображению, она убрала свое сокровище обратно, надежно его запрятав. Выключив ночник, Кейт обняла плюшевого мишку и тихо уснула. 

А вот Эдварду было не до сна. Кофе немного взбодрил его, но глаза все равно слипались. Выйти, прогуляться? Свежий воздух должен взбодрить. Он подошел к окну и посмотрел на ночной город. Его район спал, горели только уличные фонари, а вот сам город ангелов вдали сверкал огнями. Но ехать в центр не хотелось. 

– Ты так и не лег спать, – произнесла подошедшая Джейн. 

– Не хочется, – зевая, произнес Эдвард. 

– Я вижу, – улыбнулась Джейн и направилась к кофеварке. – Ты будешь? – спросила она, указавши на машину. 

– Да, – повернувшись к жене, ответил Эдвард. Джейн накинула легкий халатик, спустившись. Невольно Эдвард вспомнил прошлый сон. Джейн, стоящая на кухне, Ричард Пери. Ссора, скандал, крики. Мужчина попытался вспомнить, были ли такие моменты в их с Джейн жизни. Конечно, они ссорились, но что бы Джейн переходила на крик, нет, такого не было. Возможно, его травма смягчила её характер и до травмы они ругались, как и она с Перри во сне, но сейчас таких скандалов в их жизни не было. Так почему он видит эти сны? Голова гудела. Он устал и хотел спать. Как же отвлечься от сна. Душ? Секс? Секс! Эдвард посмотрел на Джейн. Не то, чтобы в их интимной жизни были проблемы, нет, но все как-то стало обыденным, как подметил Кристофер. Может, не стоит ждать свадьбы Пенелопы? 

Эдвард подошел к Джейн, которая как раз насыпала сахар в чашки, по две ложки в каждую. Он положил руки ей на талию и медленно провел их к животу, прижимая жену к себе. 

– Эй, ковбой, ты чего?! – удивилась Джейн. 

– Я только что понял, что мы с тобой ни разу не занимались этим на кухне, – нежно прошептал Эдвард. 

– Ну, один раз было, – начала Джейн, но резко замолчала. 

– Но я этого не помню, – прошептала Эдварда, старясь не акцентировать на этом внимание. 

– Я не против повторить, но дети… – повернувшись к мужу, произнесла Джейн. Она стала медленно расстегивать его рубашку. 

– Тогда давай перейдем в душ, – убирая руки жены от своей груди, предложил Эдварда. Джейн, улыбнувшись, кивнула. Они тихо поднялись на второй этаж и прошли в коней коридора, где была ванна комната. 

– Только тихо, у Кейт чуткий сон, – прошептала Джейн, заходя в ванную. Эдвард открыл душевую кабинку и, подхватив жену, поставил её вовнутрь, не дав закрыть дверь. 

– Дай же хоть раздеться, – возмутилась Джейн, но Эдвард молча повернул кран и женщину обдало ледяной водой. 

– Сумасшедший, – стараясь не закричать, выдавила из себя Джейн, но Эдвард уже открывал второй кран, и вода медленно становилась теплее. Закрыв кабинку, он прижал к себе еще дрожащую от холодного душа Джейн и стал нежно целовать её. Мокрая одежда липла к телу, теплая вода расслабляла. В тесной кабинке было тяжело стянуть с себя намокшую одежду, поэтому они продолжили ласки полуодетыми. Эдвард нагнулась к груди Джейн, и стал ласкать её поцелуями, руками опускаясь все ниже. Джейн таяла в его руках, отдаваясь полностью. У них давно не было такой страсти. Как подростки, в страхе быть застуканными, но не родителями, а собственными детьми. Вода становилась горячее, обдавая жаром. Как тогда, в их квартире, до трагедии, когда в метре от них жаром пылала печь, а они все в муке и тесте, страстно ласкали друг друга. Так и сейчас. Те же чувства, та же страсть. Эдвард не изменился Он такой же, как и прежде, просто он забыл. Забыл события, даты, людей, но чувства забыть невозможно. Кейт не права, папа, Эдвард, он такой же, как и был. А память! Что память? Лишь потоки электричества между нейронами, не более. Их можно восстановить, восполнить, заменить, в конце концов. Главное, что чувства те же! Тогда и сейчас! Остальное не важно. 

Кейт стояла в тени коридора и наблюдала за родителями. Шум воды и вскрик матери разбудил её, она испугалась, что что-то произошло, и вышла в коридор. В ванной горел свет, и она тихо подошла, посмотреть что там. Увидев родителей, она застыла на одном месте. Хоть кабинка и была полупрозрачной, разглядеть фигуры не составило труда. 

Кейт ревновала. Она ревновала отца к матери. Он с ней, он любит ей, хоть ей плевать на него. Она не хочет вернуть прежнего Эдварда, вернуть ему память о той жизни. Она создала ему новую! И вот так просто они…

Да, они муж и жена, они любят друг друга, и сама Кейт является плодом их любви. Но Кейт тоже любит отца и, в отличие от матери, всей душой стремится вернуть ему память. Пусть он говорит, что смирился, что привык, что частично восполнил пробелы, но это все ложь. Ложь! Ведь он хочет вспомнить. Как она родилась, как он держал её на руках, маленькую, крошечную. Но Джейн этого не желает. Она решила, что так лучше. Сама решила! Приняла эгоистичное решение! Конечно, она же взрослая, а кто такая Кейт? Лишь маленькая девочка с размытыми воспоминаниями об отце. Что у неё есть? Невнятный образ, старое фото и потертый плюшевый мишка? Она не вправе решать, что для Эдварда лучше. Так, по её мнению, решила Джейн, но Кейт с этим не согласна. Она вправе! Ведь это её отец. И она хочет помочь ему. Ведь что нужно для счастья их семьи? Лишь воспоминания отца. Их жизнь и так можно назвать счастливой, но всегда остается какая-то недосказанность, скрытая за улыбками и милыми семейными разговорами. И недовольство этой недосказанностью с каждым днем растет в Кейт. Раньше она просто держала это в себе, считая, что мама права. Потом в ней зародилось семя сомнения: а что если мама не права? Что если отца надо подтолкнуть к воспоминаниям? Затем появилась уверенность, что да, мама не права и все делает неверно. И сейчас, когда отец сам начал говорить с ней, она только убедилась в своей правоте. Она должна приложить максимум усилий, чтобы помочь отцу. Есть только одна преграда – мама. Уж она будет изо всех сил препятствовать ей. Значит, она не должна ничего знать. Пусть она увидит только конечный результат, вернувшегося, прежнего папу. Эдвард все вспомнит. Кейт ему в этом поможет. Да, так она и сделает, потому что пришла пора действовать, а не сожалеть о случившемся. Судьба не всесильна, даже маленькая девочка способна отвоевать своего папу у неё. Пафосно звучит, но в тот момент, глядя на совокупляющийся в душе родителей, Кейт верила в это. Она была убеждена, что все в её руках. Мать смирилась, она – нет. 

Еще раз взглянув на родителей, Кейт тихо ушла в свою комнату.