Как бы то ни было, он вошел в дом и, найдя отца в его поко­ях, заговорил с ним о делах насущных; однако при всем том, что Уолтер любил отца и благоговел пред ним, как пред человеком мудрым и доблестным, едва ли отцовы слова доходили до его ушей в ту минуту, так сильно завладел его разумом образ той

троицы, и все время стояли они у него перед глазами, как будто написанные на стене искуснейшим художником.

 

рекомендуем сервисный центр

 

Особенно за­нимали мысли Уолтера загадочные женщины, и он не порицал себя за то, что предался желанию. Ибо он сказал себе, что жела­ние его не в том, чтобы заполучить одну или другую, — не смог бы он определить, которая из них сильнее поразила его вообра­жение, девица или же величавая королева, — а в том, чтобы уви­деть их обеих снова, узнать, кто они и откуда.

Так тянулись часы до тех пор, пока не наступило утро сре­ды, когда Уолтеру следовало попрощаться с отцом и покинуть родной дом; но отец проводил его на берег и взошел с ним на борт “Катерины”, где они обнялись, не без слез и тревожных предчувствий, коими полнилось сердце Уолтера. Вскоре после того старец вернулся на сушу, а затем трап был убран, шварто­вы — отданы, лодки потянули корабль, взбивая веслами тем­ную воду, парус поймал попутный ветер, и вот “Катерина”, пе­рекатываясь на серых волнах, устремилась в туманную даль под флагом Бартоломью Блестящего: буквы Б и Б справа и сле­ва, а над ними — крест и треугольник посредине.

 

ГлаваIII. Уолтер получает вести

о смерти отца.

 

Весело шла “Катерина” по морям, и за то время ничего не приключилось, о чем стоило бы рассказать, ни с кораблем, ни с людьми на борту. Сначала в одном порту остановились они, потом в другом, а затем и в третьем, в четвертом; и вез­де они покупали и продавали по обычаям торгового люда, и Уолтер не только взирал на работу отцовых слуг, но и сам по­могал, сколь мог, во всех делах: что в моряцких, что в купече­ских. И чем дальше они плыли, чем больше времени шло, тем меньше терзали его мысли о жене и ее измене.

Что же до второй причины его терзаний, до охоты вновь повстречать тех троих — то не совсем она оставила его; и хоть не видел он их боле, как прохожих на улице, до которых можно при желании дотронуться, их образы все еще стояли у него перед глазами, однако с течением времени уже не так часто, не так неотступно; и воистину казался он самому себе и его окружающим человеком, исцелившимся от печалей.

И вот путешественники покинули четвертый город и вы­шли в море, и прибыли в пятый, большой и прекрасный; бо­лее семи месяцев минуло с их отплытия из Лэнгтона-на-ост- рове, и к этому времени Уолтер уже находил удовольствие в красотах большого города, такого далекого от его родины, и особенно любовался он женщинами, и желал их, и восхищал­ся ими, по обыкновению молодых людей, но в меру.

Была та страна последней, куда предстояло зайти “Кате­рине”, поэтому провели они здесь месяцев десять в торгах и увеселениях, услаждая взор заморскими редкостями и пируя вместе с купцами, горожанами и селянами из-за городских стен, и Уолтер снова стал деятельным и веселым, как и поло­жено молодому сильному юноше в его возрасте, и вел себя, как человек, который охотно пользуется заслуженным уваже­нием своих людей.

Но к концу этого срока случилось так, что однажды, когда он выходил с постоялого двора, направляясь по делам своим на базар, и уже закрывал дверь, перед ним предстали три мо­ряка в облачении, принятом у него на родине, и с ними некто по виду писец, в котором Уолтер узнал отцовского служаще­го, Арнольдом Скорописцем прозываемого, и лишь только Уолтер увидал его, сердце в нем дрогнуло, и он воскликнул:

 Арнольд, какие вести? Все ли ладно дома в Лэнгтоне?

Ответствовал Арнольд:

 Дурные вести привез я с собой, не все ладно в твоем до­ме, ибо должен поведать, что отец твой, Бартоломью Блестя­щий, мертв, упокой Господь его душу.

От слов сих стало Уолтеру так тяжко, словно все терзания, отпустившие его было, вернулись с новой силой и словно без­заботной жизни последних нескольких месяцев не существо­вало вовсе; и мнилось ему, будто зрит он отца, лежащим за­мертво на ложе, и слышит плач в их доме. Некоторое время он безмолвствовал, а потом воскликнул, точно в сердцах:

 Что ты такое говоришь, Арнольд? Умер ли он в постели и от чего? Ибо когда мы прощались, не был он ни стар, ни болен.

Ответствовал Арнольд:

 

 Через несколько дней после того как ты покинул нас, отец твой отослал жену твою обратно к ее родичам Реддин­гам без почета, но и без поругания, каково могло бы быть, без упрека тем из нас, кто знал вашу с ней историю, а это, упаси Господь, пожалуй что весь город.

Тем не менее Реддинги восприняли это как оскорбление и потребовали от нас, Голдингов, встретиться с ними, дабы уладить дело. На беду свою согласились мы ради мира в горо­де. Что ж дальше? Мы встретились в здании нашей гильдии, и там случился промеж нас разговор, и в разговоре том не обошлось без некоторых слов, не слишком любезных и не слишком робких. И едва прозвучали слова, как вслед за ними зазвенела вострая сталь, и началась жестокая сеча! Двое наших пали там и четверо их, и много было ранено с обеих сто­рон. Один из них — твой отец, ибо, как тебе самому Должно быть ведомо, был он не в последних рядах среди сражающих­ся; но, несмотря на ранения — два в бок и одно в руку, — дошел он до дому на своих ногах, и мы уж было чаяли, что худшее по­зади. Увы нам! Жестокой была та победа, ведь через десять дней он скончался от ран. Упокой Боже его душу! Теперь, гос­подин, ты, верно, догадываешься, что прибыл я не только по­ведать тебе об этом, но и передать послание от твоих роди­чей, дабы ты немедля возвращался со мной на быстром судне, доставившем сюда меня и мои вести; будь покоен, хоть бы­строе оно и легкое, однако выдержит любую непогоду.

Тогда молвил Уолтер:

 Сия просьба ведет к войне. Вернусь я, и Реддингам тот­час станет известно о моем возвращении. Все ли готово к от­плытию?

 Да, — ответил Арнольд. — Мы можем поднять якорь сего­дня же или завтрашним утром — самое позднее. Но что гнетет тебя, господин, что глядишь ты так пристально мне за плечо? Молю тебя, не принимай все так близко к сердцу! Испокон ве­ка удел отцов — покидать сей бренный мир прежде их сыновей.

Но гневный румянец на лице Уолтера сменился бледно­стью, и он указал в ту сторону, куда смотрел, и воскликнул:

 Гляди! Ты видишь?

 Вижу что, господин? — спросил Арнольд. — Вот чудеса! Да это же обезьяна в ярком наряде, вроде тех, что водит жонглер. Нет, клянусь Богом! Это человек, хоть и уродливый, как сам дьявол. Да, а за ним прелестная девица, идет, как будто она его прислужница, и — глянь-ка! — прекраснейшая и благородней­шая леди! Да, вижу я; и, несомненно, она их хозяйка и принад­лежит высочайшему роду в сем славном городе, ибо на лодыж­ке девицы заметил я железное кольцо — знак рабства у местного народа. Ох, глядите, господин, глядите!

 Что, что такое? — спросил Уолтер.

 Ах, господин, не должны они были так скоро скрыться с глаз, но вот их нет. Что сталось с ними, неужто сквозь землю провалились?

 Вздор! — воскликнул Уолтер, по-прежнему глядя мимо Арнольда. — Они зашли в какой-то дом, покуда отвел ты от них свой взгляд на мгновение.

 Нет, господин, — отвечал Арнольд. — Ни на единый миг не сводил я с них глаз.

 Что ж, — промолвил Уолтер с непонятным раздражени­ем. — Они ушли, да и что нам за дело до подобных забав, нам, с нашей скорбью и распрей, в которую вовлечены мы?

Засим вернулся он в дом, а остальные отправились своей дорогой, но Уолтер долго сидел один в своих покоях, раз­мышляя над случившимся. Порою решался он больше не вспоминать о той троице, но возвратиться в Лэнгтон, всту­пить в усобицу и положить ей конец или умереть самому. Но всякий раз, когда готов он был с твердостию принять сей жребий и на сердце его становилось легко, он вдруг ловил се­бя на том, что больше не думает о Реддингах и о вражде с ни­ми, словно это дела минувшие и законченные, а думает он вместо того и пытается изобрести способ, как бы ему узнать, в какой земле обитают те трое. А потом снова гнал он прочь мысли сии, говоря себе, что то, что видел он, есть не более чем плод больного воображения мечтателя. Но далее он ду­мал: “Да, а разве Арнольд, который тоже их видел, мечтатель? Ведь он ничуть к тому не склонен. — Затем думал он так: — И все же я весьма доволен, что это он заговорил со мной об их наружности, а не я с ним, ибо так я хотя бы знаю, что узрел нечто, не выросшее из одного лишь моего воображения. Од­нако ж зачем мне следовать за ними, и чего достигну я этим, и, воистину, как мне приступить к этому?”

Таким образом, обдумывал он сей вопрос снова и снова, пока наконец, видя, что, хоть и не отдаляется от ответа, но и не приближается к нему, не почувствовал усталость, и тогда он поднялся, велел собрать свои пожитки и подготовить все к отплытию, и так минул день и минула ночь, а на заре явил­ся Арнольд, дабы отвести его к их судну, “Бартоломью” назы­вавшемуся. Не мешкая нимало и попрощавшись лишь с не­многими, взошел Уолтер на борт, и через час они уже были в открытом море, развернув корабль к Лэнгтону-на-острове.

 

Глава IV. “Бартоломью попадает в бурю и сбивается с пути.

 

И вот почти месяц резво шел “Бартоломью” на северо-запад с попутным ветром, и все было хорошо и с кораблем, и с людьми на борту. Потом как-то вечером ветер стих, и судно едва ли дви­галось вперед, хоть и качалось на волнах столь огромных, что казалось, будто сам океан колеблется из стороны в сторону. Бо­лее того, на западе повисла в мареве исполинская туча, хотя все прошедшие двадцать дней небо было чисто и лишь редкие белые облачка проплывали по ветру. И вот капитан, человек искусный в своем ремесле, долго вглядывался в море и небо, а потом повернулся и велел морякам убрать паруса и быть наче

ку. И когда Уолтер спросил его, что он там высматривал и по какой причине не говорит ему, тот отвечал сердито:

—Зачем мне говорить тебе, если всякому дураку без слов ясно, что погода портится?

И так они стали ждать того, что должно было последовать, и Уолтер ушел в каюту, дабы забыться сном на это неспокой­ное время, ибо наступала ночь; и более он ничего не видел и не слышал, пока не разбудили его звон людских голосов, свист хлещущих веревок, оглушительное хлопанье парусов и к тому же сильная качка. Но, будучи юношей стойким, он остался ле­жать в каюте, отчасти потому, что жизнь провел на суше и не хотел путаться под ногами у моряков и мешать им, и вдобавок он сказал себе: “Какая разница, отправлюсь я на дно морское или вернусь в Лэнгтон, коль в любом случае и жизнь, и смерть мои препятствуют исполнению моего желания? Все же вышло бы славно, кабы ветер переменился, ибо тогда нас отнесло бы к иным землям, и нам пришлось бы, по меньшей мере, задер­жаться на пути домой, а за это время мало ли что могло бы слу­читься. Так что пусть все будет как будет”.

Поэтому вскорости, невзирая на качку и на буйство волн и ветра, он вновь заснул и боле не просыпался, покуда не занял­ся день и капитан не предстал перед ним в дверях каюты, мок­рый с головы до ног. Молвил он Уолтеру:

Доброго тебе утра, юный господин! Ибо благосклонно­стью судьбы пережили мы ночь. Теперь скажу я тебе, что мы от­чаянно пытались плыть против ветра, дабы не сбиться с пути, но все усилия были напрасны, и потому последние три часа ве­тер гонит нас; однако ж, милостивый государь, так свирепо бу­шевали волны, что, если бы не прочность нашего корабля и не сноровка наших людей, нам всем пришлось бы познакомиться с подводным царством. Хвала святому Николаю и угодникам! Ибо хоть нам и предстоит узреть новое море и, быть может, новую землю в придачу, все же это лучше, чем взирать на морское дно.

И Уолтер облачился в одежды для непогоды, и поднялся на шканцы, и увидал, что дни поистине переменились, ибо « море было темно и вздымалось горой, с которой низвергалиеь белые барашки пены, и над всем этим низко летели тучи, тянувшие за собой пелену дождя, и корабль, хоть и под одним лишь обрывком паруса, несся по ветру, кренясь с борта на борт на могучих волнах.

Так стоял и смотрел на все это Уолтер некоторое время, держась за канат, и говорил себе, что это хорошо, что они плывут столь быстро навстречу неизвестности.  

Потом подошел к нему капитан и, хлопнув по плечу, промолвил:

Ну, друже, взбодрись! Возвращайся теперь вниз, съешь мяса и распей со мной чашу вина.

И Уолтер спустился, и ел, и Пил, и на сердце у него было лег­че, чем когда бы то ни было, с тех пор как услыхал он о смерти отца и об усобице, ждавшей его дома, которую он поистине по­лагал преградой его странствиям на долгое время, а, стало быть, и его мечтам. Но теперь ему казалось, будто должен он странствовать, хочет того или нет, и даже эта мысль питала в нем надежду: так отчаянно цеплялось его сердце за желание найти обиталище тех троих, что словно бы призывали его.