Ванъли Чанчэн, Невообразимо длинная стена—так Цзян имено­вал императорский бастион, ибо ваньли означает не только де­сять тысяч ли, ли — это еще и знак бесконечности. Стена протя­женностью десять тысяч ли есть десять тысяч раз невообразимо длинная стена. Династии Цинь и Хань, Вэй, Чжоу, Тан, Ляо и Мин строили этот вал во все стороны света, нигде не заканчивая. Великий Дракон, каким Стена виделась на­роду, огненным языком выбивал клубы пара и облачные башни из вод Желтого моря, а в тысячах километров оттуда вздымал хвостом дюны пустыни Гоби в песчаные бури...

 

И в червонно-золотом макете этого чуда света, сказал Цзян, будет сокрыт часовой механизм, отмеряющий не дли­тельность, не бесконечность императорской власти, для защи­ты коей этот вал и поднимался к небу, а темп истекающего, уле­тающего времени, покамест оставшегося приговоренному к смерти или умирающему? Обреченному, который не владел этим миром, а готовился покинуть его навсегда?

Далеко ли, спросил Цзян, от подобного толкования до об­винения, что английские гости насмешливо изображают сей бастион тикающей игрушкой — игрушкой! — чей строитель­ный материал вдобавок сияет цветом, приличествующим од­ному лишь императору?

Это твое толкование, сказал Мерлин, и клевета: человек поумнее господина переводчика без труда поймет, что этим творением мастер Кокс почтительно склоняется перед госте­приимным хозяином. Что же до золотого цвета — так разве эти часы не предназначены для императора? Какой же блеск им более под стать, как не блеск золота, даже если они отсчи­тывают срок умирающему или приговоренному к смерти?

В начале февраля, выполнив чертежи в туши и собственно­ручно скопировав, Кокс, к удивлению своих товарищей, не отправил их к верстакам, чтобы они отмеряли, пилили, шли­фовали драгоценный материал для постройки Китайской стены, уменьшенной до размера настольных часов, но велел им растирать в фарфоровых плошках имбирь, гвоздику и калган, а также кардамон, красный сандал, шафран, иллици-

 

ум, лаванду и кедровую стружку, розовую смолу и все новые пряности, какие Цзян доставлял в надписанных каллиграфа­ми льняных мешочках и фанерных ящичках* г- высушенные или спрессованные в гротескные формы растения, для кото­рых не было английских названий.

Кто ж мы теперь — механики по точным работам или ап­текари? —; вопрошал Брадшо, стараясь взять веселый тон. Сборщики трав или строители автоматов?

Без нашего заказа мы в этом городе и в этой стране ничто, сказал Кокс. Сгоревшие до золы пряности станут сердцем, ду­шой нового хронометра, шлаки огня, который неумолимо съедает последние часы жизни, обращая в прах все матери­альное и даже само время.

Письмена Цзяна, какими он записывал свой отчет начальг никам, информирующий их о новейших продвижениях анг­лийского мастера, в первую очередь говорили о результате, каковой будет виться над зубцами и сторожевыми башнями миниатюрной стены: сюнькао, яньюнь и мэйянь — дым, уголь­ный дым, дымные клубы... Мастер из Англии намерен постро­ить огненные часы, чтобы сжигать время в их механизме.

Но до поры до времени — пока он еще рассчитывал потреб­ность в материалах для еврей Великой стены, записывал, сколько надобно унций золота, сколько рубинов и брильян­тов, что украсят эти часы и, раздробив дневной и свечной свет на сотни лучей, заискрятся в глазах наблюдателя, — до поры до времени Кокс хотел , чтобы его товарищи сообразно вековым рецептам благовонных курений, в иные дни окутывавших це­лые дворцы сизыми клубами, замешивали тесто из размоло­тых пряностей, гуммиарабика и угольной пыли тропической древесины и катали из него шары и шарики разной величины.

Это горючее будет в переменных дозах высыпаться из во­ронок, спрятанных внутри механизма, на те или иные скаты и оборонительные ходы на верхушке Стены, а с них на жаровни и там, высвобождая различнейшие ароматы — от вони старос­ти и запаха холодного пота до цветочных благоуханий и все­возможных ароматов воспоминаний, — сгорать до той золы, масса которой в итоге и станет движителем хронометра.

Жаровен будет пять, по числу сигнальных башен, и зола, падающая в отверстия их днищ на точные весы, способные измерить даже вес волоска, заставит связанные с приводны­ми валами чаши весов опрокидываться и таким образом даст решающий толчок большой или малой шестеренке часового механизма.

В соответствии с разной скоростью то стремительного, то медленного процесса сжигания, который производит зог

 

лу, дым и все благовонные, пресные или едкие запахи, эти ча­сы будут также менять свой ход и в непредсказуемой последо­вательности идти порой быстрее, а порой даже на миг оста­навливаться, меж тем как дым из сторожевых башен окутывает их белой пеленою...

Ведь для того, кто лежит на смертном одре, сказал Кокс — разговор происходил утром, когда свет и тепло наводили на мысль о скором окончании зимы и со двора перед мастерской доносилось пение дрозда, — ожидает палача, или где-то на по­ле брани, либо в безлюдной пустыне бесконечно далеко от всякой подмоги борется со смертным страхом... для него уже нет бега времени, есть только скачки, падения с одного уров­ня умирания на другой, скачки, падения и парения, превра­щающие секундную стрелку в часовую, меж тем как через два­дцать или сто вздохов одно движение часовой стрелки словно бы растягивается на дни и недели — либо все стрелки на всех уровнях внезапно замирают в предчувствии вечности.

Это будут часы? — спросил Брадшо.

Еще одна игрушка, сказал Локвуд.

И чем же, спросил Мерлин, движимые сыпучей золой ча­сы будут отличаться от нашего серебряного кораблика, дви­жимого дыханием или ветром? Искрящиеся серебром дет­ские часы — от этой червонно-золотой курильницы смерти?

А чем одни часы отличаются от других? — сказал Кокс. На­блюдателем, тем, кто пытается считывать с них свое время и остаток своей жизни.

Тогда бы мы с тем же успехом могли отправить наш сереб­ряный кораблик в плавание через камеру смертника или че­рез смрад комнаты умирающего... а эту вот золотую стеночку поставить у колыбели новорожденного, сказал Мерлин. Бег времени обнаруживается на циферблатах подобных автома­тов равно как для умирающего, так и для новорожденного, для которого этот бег едва начался.

Не только матери, но и новорожденные порой умирают при родах, сказал Кокс. Что бы мы ни строили — часовой ме­ханизм, машину, — может сделать зримым лишь содержимое нашей собственной головы, плюс в лучшем случае желания владельца или заказчика.

И это все? — спросил Мерлин.

Да, все, ответил Кокс.

На следующий день, когда Кокс еще раз во всех подробностях описывал Цзяну конструкцию, чтобы переводчик и посредник мог передать расчеты и перечни своим начальникам и их по­ставщикам, у его товарищей порой возникало впечатление, буц-

 

то Цзян записывал не нужные материалы, а лишь то, что прихо­дило ему в голову во время Коксовых объяснений. Он слушал как бы с безучастным видом, кисточкой нанося на бума1у свои письмена, без мало-мальски очевидной связи с тем, что Кокс го­ворил ему о принципах действия огненных часов. На его лице появилось внимательное, даже испуганное выражение, только когда Кокс заявил, что хочет как можно скорее — вместе с Мер­лином — побывать у Великой стены на участке Цзинынаньлин, дабы наконец-то увидеть собственными глазами и зарисовать сей бастион, противоборствующий самому времени, а уж потом окончательно определить форму огненных часов.

 

Горы Янь, где проходит этот участок стены, запретная во­енная зона, сказал Цзян.

Разве я шпион? — спросил Кокс.

Таков каждый, кто видит не предназначенное для его глаз, отвечал Цзян, ведь пускай и ненамеренно, он все же ко­гда-нибудь опрометчиво заговорит с непосвященными о том, что слышал или видел.

Шпион, сказал Кокс, а как назвать человека, который хо­чет удержать меня от исполнения воли императора? Моя ра­бота требует созерцания Великой стены. Часы во всех дета­лях должны походить на тот участок стены, который выткан на шелковом ковре в чайной комнате гостевого дома и, как много недель назад говорил сам Цзян, в точности изобража­ет участок между Сыматаем и Цзиньшаньлином. Там стена поднимается по кручам к горным хребтам и вершинам и с этих высот, нередко заоблачных, так же круто снова уходит вниз, в темно-зеленые скалистые джунгли.

После такого заявления Кокса Цзян два дня кряду в мастер­ской не появлялся. Когда утром третьего дня, ближе к полуд­ню, он постучал в дверь, с небольшим багажом и в сопровож­дении шестерых тяжеловооруженных всадников, Кокс подумал, что это арест.

Всадники походили скорее на воинов, собравшихся на бит­ву, чем на гвардейцев, что ежедневно эскортировали англичан, и были обвешаны копьями, луками, полными стрел и украшен­ными ракушками кожаными колчанами, кинжалами, мечами и увесистыми мушкетами в черепаховых узорах. (Лучник, не­сколько часов спустя якобы услышал Мерлин от одного из этих всадников, лучник в бою по-прежнему проворнее и смертонос­нее мушкетера, который должен через дуло с помощью шомпо­ла набить свое оружие порохом, держа во рту наготове свинцо­вую пулю, а перед выстрелом выплюнуть ее в ствол. Однако испуг от такого выстрела, произведенного с близкого расстоя­
ния, и ужас при виде раны, какую свинцовый снаряд мог проде­лать в груди и голове врага, значительно превышали воздейст­вие даже смертельной, бесшумной стрелы.)