Окруженный безмолвными воинами, Цзян почти торжест­венно произнес, что желание мастера будет исполнено. Вот, он привел двух оседланных, укрытых меховыми попонами ко­ней для Мерлина и Кокса; Брадшо и Локвуд останутся в горо­де, будут ожидать возвращения обоих у своих верстаков.

 

Нет, в лесах возле Цзиныпаньлина, где проходят только болотные тропы пограничных дозоров, для колесного экипа­жа в сыром весеннем снегу проезжей дороги нет. Поэтому они поедут верхом, семьдесят-восемьдесят миль до гор Янь- шань. Изучение Великой стены займет четыре или пять дней, в зависимости от того, как долго и со скольких пози­ций Кокс пожелает осматривать сие сооружение, уходящее глубоко в прошлое и далеко в грядущее. Остающиеся дома то­варищи будут в означенное время по инструкциям Кокса де­лать шары — сотни шаров всех размеров — из завернутого в вощеную ткань пряного теста и таким образом заготовят на десятилетия вперед горючее для работы часов, показываю­щих улетающую с дымом жизнь.

Для дальнейших приготовлений времени не было. Кокс ведь сам пожелал собственными глазами увидеть Великого Дракона, чтобы построить автомат по этому образцу. И двор одобрил его план. Так что пора в путь. Сей же час. Ведь чего бы ни просил человек у двора Великого — коль скоро его же­лание удовлетворяли, оно превращалось в приказ, каковой надлежало исполнить незамедлительно.

Всего часом позже девятеро всадников выехали через Се­верные ворота Пурпурного города в лабиринт переулков Бэй- цзина и дальше в засыпанную глубокими снегами страну. Кокс не обращал внимания на множество взглядов, следивших за их отъездом под прикрытием занавесок и ставен. Он давненько не сидел в седле и изо всех сил старался припомнить щадящую позвоночник и таз позу всадника, которому предстоит ехать верхом несколько дней. Конь снова и снова проваливался в ут­рамбованные ветром сугробы и с радостью сбросил бы седока, мешающего ему сохранять равновесие. С Мерлином дело об­стояло не лучше. Здесь нет дороги? — спросил он Цзяна.

Это и есть дорога, ответил Цзян.

Скользить взглядом по белизне окрестностей, откуда маха­ли снежными флагами трескучие бамбуковые леса, по отло­гим грядам холмов и разбросанным тут и там усадьбам и хуто­рам, езда не позволяла. Гонец, который, ведя в поводу’ взмыленную запасную лошадь, разминулся с ними, посчитал

 

двух чужаков, окруженных шестью воинами и закутанным штатским, арестантами и поинтересовался их проступком. Хотя Кокс и Мерлин завернулись в меховые шубы и одеяла, а для защиты от свирепого ветра надели кожаные маски, он все равно по росту и неловкой позе признал в них чаи бицзи, длин­ноносых; их не иначе как изловили в запретных землях.

Их проступок? — с ухмылкой переспросил один из лучни­ков. Дурость — вот их единственный проступок. Им охота по глубокому снегу добраться до Великой стены, нет бы сидеть у огня, хлебать суп да пить вино.

Что он говорит? — спросил Мерлин.

Ничего, сказал Цзян, просто поздоровался.

Под вечер они одолели едва ли треть расстояния, отделявше­го Запретный город от первого зрелища Стены. Углежог, ко­торый рубил зимний лес на заповедном сосновом участке и при виде вооруженных всадников, подъезжавших к нему в густеющих сумерках, безуспешно попытался сбежать, после нескольких успокоительных слов Цзяна нехотя предложил им заночевать в его доме, а сам с семьей из семи человек пе­ребрался на ночь в закопченную кладовую.

Когда тот всадник, что арканом не дал углежогу удрать, расседлал коней и принялся настойчиво угощать бедолагу рисовой водкой из кожаной фляжки, тот, несмотря на пугаю­щие обстоятельства, высоким голосом затянул песню. Одна­ко наутро, после безмолвного прощания, в слезах, подняв руки, рухнул в снег: один из лучников сделал вид, будто соби­рается умыкнуть хозяйскую дочь-подростка, подхватил де­вочку, протянувшую ему мешочек с хлебом, к себе в седло и, вздымая тучи снега, поскакал прочь.

Когда немного погодя отряд догнал его, он смеясь отпус­тил дрожащую, рыдающую девчонку, и она сперва в туфлях, а через несколько шагов в одних чулках побежала домой по сы­рому глубокому снегу.

Цзян молчал. Кокс тоже попался на грубый розыгрыш воина и прямо воочию видел Абигайл, свою похищенную смертью дочку, поперек седла всадника. Он протестующе за­кричал, но не знал для своего негодования ни слов, ни угроз, какие были бы понятны похитителю и заставили бы его что-либо прекратить или сделать... и, ну да, невзирая на вне­запное, болезненное воспоминание об Абигайл, он был слиш­ком боязлив, слишком слаб, чтобы схлестнуться со злодеем.

Но, черт побери, почему не вмешался Цзян? Почему мол­ча смотрел на все это?

Кто не боится этих воинов, сказал Цзян, тот их не знает.

 

Великий Дракон явился перед ними к полудню следующего дня, после холодной ночи в палатках, привезенных на двух вьючных лошадях, — внезапно явился средь горных кряжей, скалистых вершин и пиков, средь моря горных лесов, стону­щих под снежным бременем, и Кокс заметил чудо лишь после возгласа Мерлина. Они как раз с трудом одолели каменную осыпь и достигли поросшей редкими соснами и тутовником гряды холмов, когда впереди, словно принесенная ветром и повисшая на вершинах гирлянда, возникла Стена императо­ров с ее зубцами и сигнальными башнями.

Стена отделяла безлюдную, необитаемую горную страну от безлюдной, необитаемой горной страны и прямо-таки в изящ­ной перспективе, становясь все стройнее, все миниатюрнее, уходила в мглистую бесконечность, вместе с горной цепью ме­няла направление, а затем вновь возвращалась на идеальную линию, прочерченную исчезнувшими зодчими и генералами, и тянула с собою вереницу башен, которые из грозных укреп­лений уменьшались до неясных точек.

Никто из всадников не подавал знака остановиться, но все они, как по команде, замерли, погрузившись в созерца­ние бастиона, возведенного в мнимо бездорожной, девствен­ной глуши и в ходе веков ни единого разу не сокрушенного.

Это... — начал Мерлин и тотчас осекся, осознав тщетность попытки описать ощущения, какие всколыхнул в нем этот ис­полинский монумент посреди тающего, сиротливого зимнего ландшафта. В шепоте и бульканье талой воды запели птицы. Как и этот вал, их голоса, казалось, тоже уводили в беспре­дельность, словно тысячегласная их песня, то призывная, то оборонительная, то предостерегающая врагов, была звуком и голосом самой Стены и достигала так же далеко, как бегучая череда ее башен и зубцов.

Странно, что после многотрудного перехода с перерывами лишь на две короткие, бессонные ночи остановка на этой гор­ной вершине, безмолвная панорама вдруг показалась им це­лью путешествия. Солдат пограничной охраны или собира­тель дров, увидев издалека девятерых всадников и их вьючных лошадей, мог бы принять этот отрад за памятник, за изваяние в память о некой битве на границе или в честь победоносных либо павших защитников державы. Никто из всадников не спешился. Кокс и Мерлин, несмотря на боль в спине, тоже предпочли обтянутое шкурой седло пропитанной талой во­дою лесной земле, где лишь с трудом можно отыскать сухое ме­сто для отдыха.

Цзян указал правой рукой на восток и сказал: Цзиныыань- лин; затем он указал на запад: Сыматай. Они прибыли на место.

Где-то в веренице несчетных сторожевых башен, воздвигну­тых на холмах, хребтах и вершинах, находится и группа тех пя­ти укреплений, макет которых станет золотым корпусом импе­раторских часов.

Куда же дальше? В долину, а оттуда на следующую верши- ил 1/2020 ну, что почти не отличается от этой, и так далее?

Еще прежде чем Кокс успел решить или хотя бы обдумать, надо ли ему в самом деле искать те пять башен, которые, мо­жет статься, просто фантазия пейзажиста, использовать свою привилегию ступить на верхушку Стены или лучше удо­вольствоваться ее грандиозным зрелищем, конь одного из воинов, пегий мерин, заржал и стал на дыбы, так что погру­женный в созерцание панорамы и, пожалуй, задремавший всадник не сумел удержаться в седле и с лязгом упал на снег.

Что при резком рывке коня все оружие, каким был увешан этот человек, а вдобавок щит, шлем и латы не уберегли его от падения, стало для Кокса неожиданно странным нарушением задумчивого покоя, и он лишь с трудом подавил судорожный смешок. Замаскировал его кашлем, прочистил горло. И только тогда увидел стрелу: блестящая, словно покрытая лаком, опе­ренная, она застряла глубоко в холке коня и сейчас из-под нее струей хлестала кровь.

И с какой естественностью, напоминающей связанные с шес­теренками процессы, произошло все, что последовало за на­падением.

С легкостью и быстротой гонимых вихрем листьев всад­ники под негромкие команды тесно обступили трех подза­щитных и упавшего товарища, который, несмотря на латы и груз оружия вскочил на вьючную лошадь и, уже в седле, зало­жил на тетиву стрелу. Тот, кого все дни путешествия называ­ли всегда просто Кэ, Жаждущий, единственное имя в отряде, которое Кокс запомнил по причине его краткости, впервые в эту секунду обнаружил себя как командир и сделал знак тро­им подзащитным склониться как можно ниже к луке седла, дабы не стать мишенью для стрел.