как на Шу-лейн. Посланники Цяньлуна, когда он в отчаянии стоял на коленях у гроба Абигайл, заставляя их ждать и ждать, не иначе как сделали наброски, а может быть, даже сняли размеры. Это помещение могли построить и осна­стить только по их чертежам. Найдет ли он здесь и супруже­ское ложе, свое и Фэй? Катафалк Абигайл?

 

Скопировали? Об этом ему неизвестно, сказал Цзян. И действительно, остальные помещения дома с бамбуковым са­дом и лотосовым прудом, окаймленным замшелыми камня­ми, были столь чужды и волшебно прекрасны, как только мог вообразить себе свое жилище английский гость китайского императора.

А мои товарищи? — спросил Кокс. Как они живут за преде­лами дворцовых стен? И далеко ли отсюда?

Недалеко, отвечал Цзян, не окликнешь, но поблизости. И возле их дома нет лишь лотосов, нет лишь пруда.

Но этого Кокс уже не'слышал. Из салона, оклеенного тем­но-красными обоями, через широкую дверь, разрисованную сценами тигриной охоты, он вернулся в мастерскую и, стоя у станка, явно привезенного из Англии, думал об Абигайл. Ес­ли у этого станка от него не потребуют чего-нибудь совсем-со­всем другого, то он построит здесь доселе невиданный авто­мат для Абигайл — дракона, изрыгающего серебряный туман и огонь, или виноградную улитку, наподобие золоченых бронзовых изваяний метровой высоты, какие видел на цоко­ле внешнего двора.

Абигайл собирала под розовыми кустами на Шу-лейн ра­ковины улиток, раскрашивала и хранила в шкатулке, кото­рую Фэй подарила ей в качестве ларчика для сокровищ. Да, он сделает огромную улитку, которая будет ползать по на­польным плитам и стенам дворца, оставляя за собой след из чистого серебра, и удивит здешний двор ничуть не меньше, чем его самого удивил тот факт, что император Китая не­зрим.

Когда же на другой день Цзян в сопровождении четырех гвардейцев и евнуха вел английского гостя по немногим улоч­кам и площадям Запретного города, доступным для гостей, — в первую очередь, чтобы указать ему несчетные воображае­мые линии, которые никогда, ни в коем случае, нельзя престу­пать, — и Кокс узнал, что единственным человеком, могущим свободно передвигаться в этом лабиринте незримых линий, был только император, он уже не думал об улитках и драко­нах, не думал об автоматах. Ведь императору не нужны игруш­ки. Ему нужны часы. Быть может, часы. Иначе зачем бы он призвал в свой Пурпурный город английского мастера?

Коксу казалось, он понимает, что эти анфилады из огром­ных дворов и тесно связанных архитектурных сооружений, ис­кусственные водопады, плоские каменные мостики и почти ле­тящие террасы, все сплошь вымеренное и построенное по законам и пропорциям звездного неба, обрамляли упорядочен­ную вплоть до ударов сердца, вздохов и коленопреклонений придворную жизнь, подобно тому как гравированный корпус объемлет часовой механизм. И в конце прогулки все увиденное вправду представилось ему гигантским каменным часовым ме­ханизмом, чье движение обеспечивали не пружины и противо­весы, а незримое сердце, вездесущая сила, без которой остано­вится не только этот механизм, но и само время, ^Цяньлун.

Часы. Итак, он предложит императору часы, которые вме­сте с Мерлином и двумя помощниками построит в этом двор­це и поместит механизм в корпус, изображающий улитку, дра­кона или тигра и сделанный из материала более долговечного, нежели тысячелетия, — несокрушимое животное из платины, стекла, золота и дамасской стали, которое будет не просто от­мерять, но пожирать время.

В день разлуки у Ворот Небесного Спокойствия Мерлин и по­мощники, прощаясь с Коксом, были подавлены, даже испуга­ны, однако наутро, когда под эскортом гвардейцев в кожаных латах явились к своему мастеру в его согретую большим ками­ном и эмалированными жаровнями мастерскую, пришли в полный восторг. Отведенный им дом действительно оказался оборудован столь же удобно, сколь и дом их хозяина. Холода начали крепчать, и в каждом из пяти тамошних жилых поме­щений тоже стояли угольные жаровни, за которыми присмат­ривали двое евнухов, да и в здешней мастерской благодаря без­дымно тлеющим и источающим неведомый аромат древесным угольям было уютнее, чем когда-либо зимой у токарных стан­ков ливерпульской или лондонской мануфактуры.

Ну да, у мастера был лотосовый пруд и розовые кусты во дворе, где пели птицы, однако же дом его товарищей окру­жал изукрашенную резьбой световую шахту, где плескался фонтан. Никто из них, в том числе и Мерлин, никогда не жил в этакой роскоши.

Здесь надобно разве что следить, сказал серебряник Лок­вуд, чтобы время бежало не слишком быстро и блаженный сон не закончился слишком рано. А Бр1адшо, механик по точ­ным работам и второй помощник, поддакнул приятелю: по сравнению с Англией тут сущий рай.

Разве “Кокс и Ко” так уж плохо о вас заботилась? — спросил Мерлин, протягивая Коксу нечто вроде карты города, где еже-

 

дневный путь на работу, от дома помощников через Западные ворота до мастерской, отмечала извилистая красная линия. Ну так как? Разве “Кокс и Ко” плохо с вами обращалась?

Но восторги серебряника Арама Локвуда и механика Баль- дура Брадшо словно бы успели улетучиться. Они больше не смеялись и пристыженно смотрели на пол, где колонна муравь­ев с превеликими усилиями старалась затащить в свое жилище и превратить в пропитание свинцово-серую ночную бабочку, которая сопротивлялась уже совсем устало и безнадежно.

Муравьиной колонне, должно быть, предстоял еще дол­гий путь, потому что лакированный пол был надраен как зер­кало и входа под землю нигде не наблюдалось.