Потом, так и не разжав руки, упавший рухнул ничком, ли­цом в снег, прямо в пятно собственной крови, и замер в не­подвижности, более не шевельнувшись. Процессия гондол тоже застыла в беззвучном покое. Носильщики первых трех портшезов и евнух-проводник прошли еще немного вперед, пока лающий кашель и взгляд назад не оцепенили и их.

Пустота, возникшая между передней частью процессии и остальной ее частью, из-за кровавого пятна на снегу превра­тилась как бы в пространство ужаса, запретное для всех иду­щих следом. Разве кто-нибудь из носильщиков или невиди­мых пассажиров дерзнет отступить от предписанного и вымеренного до дюймов маршрута, чтобы помочь умираю­щему?

Хотя Мерлин, Цзян и оба помощника, увлеченные разгово­ром, не слышали и не видели происходившего на простор­ном дворе за окном мастерской, но Цзян все-таки что-то за­метил по выражению лица английского мастера. Один за другим, первым — Цзян, они подошли к окну и стали рядом с Коксом, безмолвные свидетели, которые увидели замершую в снегу процессию портшезов, упавшего в пятно своей крови носильщика, растерянную оцепенелость флотилии гондол.

 

Один лишь Кокс уже скользнул взглядом дальше, намного дальше: его околдовал вид тонкой, почти детской руки, кото­рая высунулась из складок пурпурной занавеси портшеза и как раз собиралась отодвинуть ее, — рука женщины. Во втором портшезе позади кровавого пятна. Может статься, дама хотела бросить взгляд наружу из надушенного, сумеречного комфор­та в окруженную слепящим светом жизнь прислужника — и увидела его смерть. Но может статься, ее другая, пока что не­зримая рука уже легла на округлую ручку слоновой кости, наме­реваясь открыть гондолу. И может статься, она выйдет на по­крытый настом снег, пособит недвижно лежащему или хотя бы разрушит оцепенение процессии и призовет подмогу.

Кокс следил за происходящим перед окном со странной невозмутимостью, как за спектаклем, просто изображающим смерть носильщика. Лишь то, что настигло его теперь, имело власть реальности. Эта рука... Эта рука и два камня, что игра­ли на изящных пальчиках — среднем и безымянном — белы­ми вспышками разной яркости и чистоты: один камень был, пожалуй, белый топаз, пронизанный серебряными иглами рутила, второй — неограненный алмаз, искрившийся словно кусочек сахара в оправе из белого золота. Какое диковинное и неповторимое украшение. Кокс, по рабочим столам кото­рого прокатывались целые россыпи драгоценных камней, за­метил это особенное свечение еще на императорском кана­ле, на поручнях джонки, и не сомневался, что рука могла при­надлежать лишь той женщине, лишь той девочке, которая скользнула мимо него по водам Данъюньхэ и, точно двули­кий Янус, напомнила ему онемевшую жену и потерянную дочь. Неужели это существо, наполовину дочь, наполовину вожделенная женщина, сейчас в самом деле выйдет из порт­шеза и склонится над недвижным? И при этом, быть может, почувствует взгляд из окна мастерской и обернется к нему, ступив ножкой на снег?

А потом, будто на самом деле просто закончился акт спек­такля, на окно с шуршанием опустилось разрисованное лото­совыми листьями жалюзи и на месте зимней картины явились вышитые цветы, зимородок, камыши и бегучие облака: Джо­зеф Цзян распустил шнурок жалюзи, и все, что еще могло про­изойти за окном, скрылось от взоров людей в мастерской.

В Запретном городе, сказал Цзян, в городе Великого, по­зволительно быть видимым, позволительно обрести зри­мость лишь тому, что глазам милостиво разрешают созерцать законы двора. Но все нежданное, все непредусмотренное должно скрывать от взоров постороннего, а тем паче инозем­ца до той поры, пока соответствующие советники по воле Высочайшего не наделят все это зримостью.

И осторожность! Осторожность. Случалось, запретные взгляды уже в день святотатства карались ослеплением: по­средством разведенных, бьющих разом в оба глазных яблока ножниц для ротозеев, чьи лезвия можно подогнать к лицу любо­го подданного империи. Или же посредством добела раска­ленного кинжала, которым проводили возле самых зрачков, отчего глаза вскипали. Или посредством расплавленного свинца, каким палач заливал глазницы зеваки.

Люди падают в снегу, падают под тяжестью своего груза, сказал Кокс, люди умирают. Разве в этом городе запрещено видеть жизнь? Упавший прислужник — зрелище запретное?

Он сам, сказал Цзян, не сумел разглядеть, упал ли кто-ни­будь, что там произошло и кого несли в этих портшезах, но так или иначе английские гости должны ему поверить: их гла­зам это могло только навредить.

В вечерних сумерках, когда Кокс поднял жалюзи — помощни­ки и Цзян уже оставили его в одиночестве, — двор перед ним вновь лежал просторный и безлюдный. Снежный остров и тот исчез, словно происшедшее либо никогда не происходи­ло, либо всякий след и память о нем просто были истребле­ны и сделались незримы. Поздно.ночью, после тщетной по-

 

пытки продолжить записи в журнале, который когда-нибудь прочтет Фэй, он лежал без сна в подушках с узором из созвез­дий, лежал с закрытыми глазами и снова и снова видел, как лица Фэй и Абигайл и лик девочки-женщины у поручней сли­ваются, соединяются воедино.

Ваньсуйе — Владыка Десяти Тысяч Лет. Точно отгоняя эти текучие, мимолетные лица, Кокс начал повторять предписан­ное обращение. Цзян рекомендовал ему такое упражнение и при этом, исполнив что-то вроде медленного танца, показал, как Кокс и даже могущественнейшие мандарины должны пре­клонить перед Великим колени, коснуться лбом пола, поднять­ся и — всего трижды — вновь пасть на колени, дабы в течение трех вздохов ощутить лбом холод пола, пыль, в какую Великий может растереть все и каждого, не отвечающего его представ­лению.

Ваньсуйе. Сначала Кокс шептал имя Владыки Десяти Тысяч Лет, потом, все больше уставая, повторял лишь в мыслях, как в детстве, когда ему не спалось, молча считал ласточек-касаток, которые, выписывая стремительные спирали, мчались по небу уже почти в сновидении... И ему казалось, будто он находится высоко-высоко в ослепительно белом, полном ласточек небе, когда его плеча вдруг коснулась чья-то рука. Цзян. Кругом было темно и холодно. Жаровня потухла. В окнах спальни мерцали звезды, которых он никогда прежде не видел. Раннее, непро­глядно темное утро.

Ваньсуйе.

Проснитесь, мастер, сказал Цзян и повторил, когда сон­ный отвернулся от него и грозил вновь уйти в свои грезы: Проснитесь, мастер Кокс, Владыка Десяти Тысяч Лет желает вас видеть.