Картина маслом Птицы.

Я проснулась от птичьего ора. Это лето выдалось фантастически богатым на пернатых.

Баба Зина, как аксакал и старослужащая, признавала уверенно и по десять раз на дню: птиц до хрена, поют, как в раю! Я нацепила на влажное после душа тело короткие шорты и майку Марека, севшую после стирки в разы. Вышла в зелень и рай. Доброе утро! За калиткой стоял человек в форме. Папку черную под мышкой держал. Билл подбежал к нему с нашей стороны забора. Лаять не стал. Понюхал воздух, качнул хвостом и умчался в сад.

 

 

Там имелся предмет его постоянного внимания под кустами смородины. Ежовая нора. Меня зовут, - полицейский представился. Участковый. Что за ерунда? Я вас слушаю, - сказала я холодно. Напряглась. Думала про Марековы синяки. Может быть, уберете собаку и впустите во двор? - участковый собрал в улыбке все свое немногое обаяние. - Я вас не задержу. Заполните анкетку и послушаете профилактическую беседу. Десять минут, от силы, пятнадцать . Солнце слепило и грело. Билл не почуял опасности. Старый буковый стол в компании плетеных кресел под синей тенью ореха манил. Я согласилась. Послушала про угоны, воровство и увечья. Жалобы соседей. Мирное сосуществование с бабой Зиной - залог счастья всей цивилизации. Открыла тайну своего рождения клеткам анкеты. Участковый кивал, писал быстро левой рукой. Крепкий парень в синей форме. На правой руке золотой ободок ца безымянном пальце. Офицер старался. Разглядывал, как бы незаметно, мою территорию. Хороший такой взгляд. Неравнодушный. Я ужасно хочу кофе. С сахаром и сигаретой. А вы? - я разгребала пальцами кольца кудрей. Полицейский кивнул. Ты одна здесь живешь? - он ненавязчиво перешел на короткий шаг. Крутил головой. Не стеснялся больше. Увидев мой айкос, спросил разрешения закурить. Пил кофе с удовольствием. В сахаре себе не отказал. Когда как, - я сделала свободный жест рукой. Улыбнулась. Мужчина понятливо кивнул. Провел в сотый раз глазами по моей фигуре в коротеньких шортах и маечке с надписью «Fuck!». Я все оформил, спасибо за кофе, - полицейский встал. Взял со стола фуражку и папку. Кивнул небрежно в сторону тела автомобиля под чехлом. Белые немецкие буквы по синему полю. - Твоя? Моя, - не стала я отказываться. Еще что спросит? Знаешь такую Анну Владиленовну Цареву? - полицейский смотрел внимательно. Улыбаться не забывал. Я опешила. В том, что участковый готовит мне засаду под финал, не сомневалась ничуть . Верила, что про Марека будет разговор. Знаю. Что с ней? - я зачем-то поправила волосы на затылке. С ней все нормально. Она написала заявление. Утверждает, что ты похитила у нее картину, - он вглядывался в меня без устали. Я?! Картину? - я растерялась. Не ожидала такого финта от старой дамы. Ну да. Я не стал пока тебе повестку высылать. Подъезжай сегодня ко мне в отделение. Дам тебе почитать опус, она там все очень грамотно излагает. А эта машина у тебя давно? - невооруженным глазом было видно, как ему хочется заглянуть под чехол. Недавно, - ухмыльнулась я. - А что? Нет ничего. И справка-счет имеется? Все имеется, не сомневайся, участковый, - я решила, что тоже могу тыкать. Старше он меня лет на пять, не больше. - Мне на работу пора. Заезжай вечерком в отделение. Я сегодня дежурю до нуля часов, - полицейский снова с удовольствием оглядел дом, сад, бээмвэ. Меня. - Хорошо у тебя здесь, Перова! Комнатку не сдаешь? Шу-чу. Перова, почему ты не дала Петрову? - ржал Марек. Крутил ладонями колеса поцарапанного инвалидного кресла с упоением. Катался кругами по асфальту больничного парка. Напрягал плечи и руки заметно. Если будешь ржать, как конь тыбыдынский, то я тебе ни слова больше не скажу, - я надула губки. Вот Марек, вот балбес! Вчера пластом лежал, сегодня норовит сбежать домой. Я выполнила обещание, данное самой себе многажды. Приехала к страдальцу с утра. Я домой хочу! Забери меня, детка. Ну пожалуйста-а-а! - он вытягивал губы в трубочку. Желтые пятна на лице уже не мучали его сильно. Прикатил мне под ноги в своем больничном экипаже. За что тебя так красиво отделали? - задала я правильный вопрос. Марек в кресле лихо развернулся ко мне спиной. Резиновые шины подняли пыль со старого асфальта. Упрямится. Молчишь? Думаешь, что второй серии не будет? - я взялась за черные ручки кресла. Хотела сдвинуть его с места. Тяжело. Может и будет. Может будет десятая. Мне плевать, - сказал Марек тихо. Твердо. Сегодня утром ко мне участковый приходил, - я все-таки справилась, покатила коляску по аллее к желтому зданию. И че? - блондин не оглянулся. Только голову ниже наклонил. Потяжелел немаленькими плечами. У бабушки Перельмана картина пропала. Свистнул кто-то. Ничего не знаешь про это? - я притормозила, пропуская группу людей в больничных нарядах и белых халатах. О-па! Участковый? Мы-то здесь каким краем? Картина? Что за фигня? - парень резко встал. Зацепился пятками за подножку кресла. Не заметил. Повернулся всем корпусом. Облегчение и забота поровну читались в синих глазах. - Все, детка. Мы едем домой. Я не оставлю тебя одну разгребаться. Красавчик он был тот еще. Желто-фиолетовый дизайн по всей коже. Открытые участки между серым бомбером, штанами и кроссовками производили впечатление. Особенно - неприятно-черные пятна на запястьях. Но этот упрямый взгляд я знала. Уговорить блондина передумать , если он уперся, не простая задача. К моему вящему удивлению круглый доктор согласился. Назначил тьму примочек и мазей. Велел явиться через три дня. Ничего страшного. Все пройдет. Ийо-ох-хааааа! - заорал Марек и помчался к джимни. На работу я опаздывала наверняка. Что это, детка? - блондин бросил сумку с вещами на доски веранды. Обнялся с обезумевшим от счастья Биллом. Гладил черную спину. Уворачивался от мокрой бороды. - Что это за фигня? Посмотри, - разрешила я, ухмыляясь. Марек осторожно, словно обжечься боялся, стянул тент с машины. Замер. Потом повел ладонями по карбону крыши. Гладил двери, заглядывал сквозь стекла в салон. Пустил слюну. И слезу. Ай восемь?! Я не сплю? Это наяву? - он с трудом отлепился от бээмвэ. Обернулся. - Твоя? Моя. Когда заведёшь права, дам прокатиться, - я смеялась. Его совершенно детское восхищенное изумление стоило, ей- богу, тех денег, что так небрежно выбросил Лука на эту бессмыслицу. Открой! Я хочу подержаться за руль, - взмолился Марек. Снова начал лапать матово-черный корпус купе. Кто тебя отлупил? - я наступала. Машина дружески мигнула, узнав.

 



Детка, ты как вчера родилась! - парнишка с благоговением поднял крыло двери в небо. - О-о-о! кончить можно, до того красиво! Открой дверь со своей стороны, умоляю! Не отвлекайся! - я пыталась пробиться сквозь мальчишеское обожание чудесной игрушки. Куда там! Собственные обстоятельства жизни покинули блондина. Утратились. Развесив двери, как заячьи уши, автомобиль начал общение по-русски. Марек забрался на водительское сиденье и слушал с умилением, прижав ладошки к груди. Компьютер сообщил приятным мужским голосом, что не распознает параметров водителя и , если тот не уберется в течении тридцати секунд,то заблокирует двери и вызовет ближайший дорожный патруль. Пуся! Цаца! Ласточка! - Марек выковырял себя из низкой машины. Приплясывал от восторга. Только Петрова здесь не хватало! - рассердилась я. Понятия не имела о такой засаде. В салоне меня забыли просветить в эту сторону. Или сами не знали? Ты же введешь меня в базу? Да? Ну пожалуйста! - дурачок Марек забыл обо всем на свете. Кто тебя отлупил, балбес? - мне надоели глупые мальчишки и заумные тачки. Кто-кто! Включи мозг, малышка. Мамаша Андрюхи расстаралась. Мужики мне так и сказали на прощанье: если еще раз нарисуюсь рядом с ним,то отделают по новой. Только сицяками дело не закончится. Я их послал. Я осела на ступеньку крыльца. Нагретое солнцем дерево и мелкие камушки с тропинки. Красавица, однако, Лариса Васильевна! Знала, добрая женщина, что Марек в больнице. За что и почему. Мяу не сказала. Серьезная тетка. Порешала с блондином. Порешала со мной. Дела. Обмазывайся мазями. Прикладывай примочки. Веди себя тихо. Когда вернусь с работы, поедем к участковому заявление писать. Понял? - я взглянула снизу в пятнистое от побоев счастливое лицо. Прости, детка. Я бы с дорогой душой, да только настоящего паспорта у меня нет, - развел большими руками мой как бы брат. - Этот - левый. Мне его один мужик за штуку подогнал на вокзале в Ярославле. Для больнички прокатывает, но в ментовку его совать нельзя. Марек! А что у тебя есть?! Может быть,имя тоже не твое? - я сорвалась. Я заорала. - Что, скажи мне на милость, есть у тебя настоящее!!! Ты, сестренка, - он улыбался широкими светлыми губами. Открыто и обезоруживающе-радостно. Дурачок деревенский. Я привыкла, что на меня смотрят. В раннем детстве я была худющая и длинная. Торчала над панамками ровесников, как гвоздь. Или одуванчик, если отрастали волосы до плеч. Естественно, что сначала видели меня, а потом остальной детсад. В школе - та же песня. Потом, в двенадцать лет напали мужские взгляды. От нуля до ста. Это здорово злило поначалу, мешало жить . Почему нельзя надеть это платье? Потому что слишком короткое, трусики видны. Зачем мне лифчик? Мои подружки не носят этой ерунды. Потому что. Мама просвещала меня деликатно и терпеливо. Потому что я красивая девочка. Никакой красоткой, судя по тогдашним фоткам, я и близко не была. Длинные мослы и набухшая противно грудь. Но мама мудро зрила вперед. Это она всегда покупала мне разноцветное белье, что бы оно не бросалось в глаза в среде плоских пока ещё сверстниц. Или злого хулиганского любопытства мальчишек-одноклассников. Мама. Она сама выживала красивой женщиной в мире мужчин. Она умела легко ходить сквозь строй. Не касаясь. Не нарываясь. Не обижая никого. Мамы нет давно. Я привыкла к постоянному мужскому контролю.