Теперь каждое утро упаковывается корзина с хлебом, маслом, творогом и вареными яйцами. Я через воронку наполняю зеленые бутылки с лечебным напит­ком. Фрида, наша кузина из Иохсберга, идет в лес вместе с на­ми. В некотором смысле она ответственна за нас. Ей уже ше­стнадцать, у нее длинная, толстая светлая коса, и она очень красивая.

 

 

рекомендуем техценр

 

Во второй половине дня как бы невзначай всегда появляется Карл Хайнбух, сын управляющего лесным хозяй­ством, он часами прогуливается с Фридой среди деревьев. Тем временем обожавший свою кузину Лео сидит на самом верху на громадном валуне и с грустью наблюдает за этим ро­мантическим зрелищем. Меня же в основном интересуют точно покрытые черным лаком жуки-рогачи, которых в Виндхаймерском лесу видимо-невидимо, и я терпеливо сле­жу, как они снуют по своим извилистым тропинкам. Времена­ми кажется, что их охватывает страх, и тогда с ними случает­ся что-то вроде обморока. Они лежат неподвижно, а я чувствую, будто перестало биться сердце всего мира. Только если самому задержать дыхание — они возвращаются к жиз­ни, и время снова идет дальше. Время. В какое время все это было? И как не торопились тогда заканчиваться дни! И кто был этот чужой, устало бредущий домой ребенок, несущий в руке крошечное бело-синее перышко сойки?

Теперь, вспоминая наше детство в Штайнахе, пишет Луиза в другом месте, мне часто кажется, что оно растянулось до бес­конечности. Да, как будто оно длится дальше, вплоть до этих строк, что я сейчас пишу. На самом же деле детство, как я хо­рошо знаю, закончилось, когда в 1905 году наш дом и земли в Штайнахе были проданы с молотка и мы переехали в Киссинген в только что построенное трехэтажное здание на углу Бибраи Эрхардштрассе, которое папа в один прекрасный день купил у архитектора Кизеля, взяв кредит, выданный од­ним из банков Франкфурта. Купил, долго не раздумывая, за ка­жущиеся нам теперь баснословные 66 ооо золотых марок, из-за чего мама очень долго не могла успокоиться. В последние годы этому все чаще предшествовала торговля Лазарем Линд­бергом лошадьми, повсюду закупаемыми и доставляемыми вплоть до Рейнской области, в Бранденбург и Хольсштайн; чем заказчики всегда были в высшей степени довольны. С особой гордостью папа при каждом удобном случае упоминал возникшие связи с армейскими поставщиками и поставщика­ми корма. Вероятно, это и сыграло решающую роль в переез­де из захолустного Штайнаха, отказе от сельского хозяйства и окончательного перехода к бюргерской жизни.

Из классики XX века

К тому времени мне было уже почти шестнадцать и я дума­ла, что в Киссингене для нас теперь откроется совершенно но­вый мир, еще лучший, чем в детстве. В некотором отношении так и было, но все же киссингенский период вплоть до моей свадьбы в 1923 году напоминает мне день ото дня сужающуюся дорогу, которая неизбежно должна была привести к тому вре­мени, в котором я сейчас нахожусь. Мне трудно вспоминать юность в Киссингене. Казалось, постепенно растущая серьез­ность жизни своими выстроившимися друг за другом в ряд ма­ленькими и большими разочарованиями чуть не нанесла урон моей восприимчивости. Вот почему я многого перед собой больше не вижу. Даже наш приезд в Киссинген вспоминается мне лишь фрагментарно. Ледяной холод, бесконечно много ра­боты, замерзшие пальцы... На протяжении многих дней дом не хотел нагреваться, хотя я во всех комнатах продолжала разду­вать ирландские печи. Медовое деревце не выдержало переез­да, кошки удрали назад, и, несмотря на то, что папа специально еще раз съездил в Штайнах, так и не нашлись. И вообще, так называемая в Киссингене вилла Ланцберга навсегда осталась для меня чужой. Просторная, гулкая лестничная клетка, по­крытый линолеумом холл, задний коридор, где над бельевым сундуком висел телефонный аппарат, чью тяжелую трубку надо было прижимать к уху обеими руками, бледный, с легким жур­чанием льющийся свет газовой лампы, мрачная фламандская мебель с резными столбиками — что-то чрезвычайно зловещее исходило от всего этого и, как иной раз я отчетливо чувствова­ла, подкрадываясь ко мне, причиняло непоправимый вред. В эркере салона, расписанного наподобие беседки вьющейся ли­ствой, с потолка свисал совсем новенький и тоже газовый ла­тунный светильник для шабата, и если я ничего не путаю, то, перелистав несколько страниц синего бархатного альбома с ху­дожественными открытками, который занимал незыблемое место на курительном столике, я вообще посидела в салоне один-единственный раз. При этом я казалась себе каким-то за­езжим гостем, а временами, когда утром или вечером из окон моей мансарды я смотрела поверх клумб курортного сада на расположенные кругом зеленые лесистые холмы, — просто горничной.