Палата была грязная, с четырьмя кроватями, две из которых пустовали. На первой, ближайшей к двери, с наушниками на голове, сложив ноги по-турецки, сидел совершенно не похожий на больного миловидный, с почти девичьим лицом юноша. Он оказался чемпионом по бальным танцам и в больнице находился с целью «откосить» от армии. К нему часто приходили многочисленные приятели и смазливые, манерные девицы, приносившие с собой разные вкусные штучки, которыми он честно делился с Олегом и третьим обитателем палаты. Того сильно побили повстречавшиеся на улице юнцы за тёмный цвет волос и немного восточный тип лица, хотя, он был русским и носил русскую фамилию. С тяжёлым сотрясением мозга и многочисленными гематомами парень провалялся тут не одну неделю, постепенно шёл на поправку и уже мог передвигаться, ухаживать за собой и помогать другим.

 

рекомендуем сервисный центр

 

     Немного освоившись на новом месте и перезнакомившись с соседями, Олег попросил телефон и позвонил другу. Митя приехал через пару часов. Привёз необходимые вещи, фрукты, соки, несколько книг и телефон. Засунул под подушку деньги.
     - Ну что, нашёл Жоржетту? - спросил Олег.
     - Опять он за своё. Ты сначала расскажи, что и как случилось, а потом уже – про Жоржетту.
     Олег поведал другу, как ехал ранним утром по трассе, как откуда-то выскочила машина, как резко затормозила перед ним, подрезая и перекрывая движение и как он, свернув, пытался перепрыгнуть бордюр и отбойник... Митя всё спрашивал, но Олег ничего больше не мог вспомнить, только удаляющуюся машину.
     - А милиция приезжала?
     - Приезжала.
     - И что?
     - Ничего... номера-то я не запомнил. Да и как мог запомнить? Летел вверх колёсами.
     После некоторого  молчания, Олег опять поинтересовался велосипедом.
     - Объездил всю Ярославку в том месте, где ты сказал. Побывал во всех «автосервисах». Ни у кого твоего велика нет, и никто ничего про него не знает.
     - Понятно, – Олег с сожалением и грустью вздохнул. – Пропала моя девочка. Кто-то прибрал к рукам. Ну ничего, главное – самому выкарабкаться, а там другую куплю.
     - Что? – Митя замахал руками и повертел пальцем у своего седого виска. – Да ты в своём уме? Совсем рехнулся. Только что чуть живой остался и опять за своё.
     - Ну чего ты всё шумишь? – Олег посмотрел на Митю с улыбкой. – Мне и без твоих назиданий тошно. Вместо того, чтобы поддержать товарища в, можно сказать,  «минуты роковые», он ещё и жизни учит. Да шучу я, шучу. Какие там велосипеды. Мне бы вылезти отсюда. Ещё не знаю, смогу ли ходить... А велосипеды – так, шутка...
     Когда Митя уехал, Олег разобрал привезённые вещи, спрятал деньги и задумался о планах на дальнейшее больничное существование. Хотя, какие тут могли быть планы. Он уже понял, что это – надолго, и надо приспосабливаться к новой ситуации, новой обстановке и новым людям.

     Больничная жизнь текла своим чередом. Однажды пришёл лечащий врач, который не часто заходил в палату.
     - Ну, как дела? – начал он по обыкновению.
     - Да ничего себе, живой..., - Олег заметил в руках доктора свою «историю болезни». – Доктор, а нельзя мне посмотреть, что здесь про меня «насочиняли»?
     - Смотрите.
     Олег развернул журнал, пробежал глазами строчки, содержание которых и так знал, и, не найдя ничего нового,  уже собирался вернуть, как  его внимание привлекла небольшая запись, сделанная в углу на обложке – «больной..., доставлен в приёмное отделение..., бригада..., бригадир...» Рядом стояла фамилия и инициалы.  Это же та бригада, которая меня привезла,  сообразил Олег. Он достал телефон и набрал ноль три.
     - Скорая слушает.
Олег объяснил, кто  он, что звонит из больницы, что его привезла сюда после аварии машина скорой помощи и что бригадиром был... Олег назвал фамилию, которую только что прочитал.
     - Да это наша бригада,  с нашей подстанции.
     - А как бы мне с бригадиром поговорить?
     - Подождите, сейчас, где-то он тут был... - в трубке замолчали, – Михалыч, эй,  Михалыч... к телефону тебя требуют...
     В трубке раздались какие-то щелчки, удары и треск. Видимо, положили на стол в ожидании Михалыча.
     - Слушаю, – раздался прокуренный мужской голос.
     - Здравствуйте, - сказал Олег. - Вы подобрали меня  дней десять назад после аварии на Ярославке, велосипедист... Помните?
     - Ну как же не помнить. Отлично помню. Не каждый день мы таких «хрустиков» из канавы вытаскиваем. Ну и как вы там?
     - Я – нормально. Спасибо... Вы мне говорили, что отдали мой велосипед в какой-то «автосервис», и что его обещали сохранить. Мой друг объездил все и не нашёл. Кому отдали, не помните?
     В трубке послышался смех.
     - Вы не поняли, не в «автосервис».  Вас сбили прямо против кладбища – там, невдалеке от дороги кладбище находится. Вот вас кладбищенские работники и подобрали, когда утром на работу к своим покойничкам шли. Они и скорую вызвали. И велосипед ваш забрали и обещали сохранить. Дом там двухэтажный стоит. На нём большими буквами написано – «СЕРВИС» и «Ритуальные услуги». Ещё название у него забавное такое... О, вспомнил. «Комильфо» называется.
У Олега аж рот раскрылся. «Комильфо»... Это же надо!
     - Михалыч, дорогой,- вырвалось у  Олега. – Ну какие же вы... Меня спасли и «велик» мой любимый...
     От волнения  он запнулся.
     - Да ладно. Поправляйтесь, лучше. Или, как теперь принято говорить – выздоравливайте. А на велосипеде-то кататься будете?
     - Ежели ходить буду, то и не велосипеде – о-бя-за-тель-но, - с приподнятым настроением отчеканил Олег.
     Его разбирал смех. Вот это – да! «Комильфо»! Скорее Митьке рассказать. Олег набрал номер.
     - Мить, а Мить, ты знаешь, я, кажется, нашёл Жоржетту, - стараясь сдерживать возбуждение, выдохнул в телефон Олег.
     - Ты что? Где?
Олег рассказал только что услышанное от Михалыча.
     - Подъезжай туда, забери. Ладно?
     - Ладно, не волнуйся. Ну и угораздило тебя. Рядом с кладбищем... Тебе крупно  повезло…
 
     Через пару дней Митя приехал к Олегу в больницу.
     - Ну что, нашёл?
     - Нашёл, нашёл... К тебе отвёз. Порадуешься, когда домой приедешь. Побита, правда, сильно. Но ничего. Сам восстановишься и её восстановишь.  А какие хорошие люди оказались. Встретили, как родного. Накормили, напоили. Про тебя спрашивали и просили, чтобы привет передавал. Передаю. И ещё наказали, чтобы выздоравливал быстрее и к ним, на кладбище, приезжал...
     - На кладбище… Этого ещё не хватало.  Мне вполне достаточно больницы.
     - А что? Что-то не так?
     -  Всё не так. Я думаю, что не долежу здесь. Придётся  меня отсюда вызволять.
     - Ладно. Ты пока полежи, а там посмотрим. Пока тебя ещё нельзя трогать.
     - Это правда. Пока нельзя...

     В палате жили дружно. Роман,  так звали юношу «косившего» от армии, рассказывал байки про танцоров, открывая для Олега нравы незнакомой жизни. Он был симпатичный, добрый и услужливый малый; чем мог, помогал и постоянно делился принесёнными его друзьями гостинцами. Часто он пропадал в кабинете заведующего, который с нескрываемой нежностью относился к молодому человеку и недвусмысленно на него поглядывал, и потому в отделении решили – парень зарабатывает «белый» билет.
     Второй постоялец, Санька, работал на заводе, но мечтал стать композитором и ночами сочинял музыку. Он купил себе музыкальный компьютер (что это такое, Олег мог только догадываться) и, как рассказывал, неплохо им владел.
     - Интересная компания подобралась, - думал Олег. – Все как-то связаны с искусством. И рабочий, и танцор, ну и я, конечно.
     Им было о чём поговорить, и долгими больничными часами они вели беседы о том, что уже сделали или собираются сделать, делились  своими планами. Роман готовился к очередному большому международному конкурсу и старался посвятить соседей по палате в «кухню» мероприятия, где, как и во многих других сферах, правили деньги, и выигрывал не тот, кто талантливее и на самом деле лучше, а за кем стояли богатые «спонсоры» или влиятельные лица. Санька рассказывал о «бардаке», царящем на заводе, где работал, и о том, что «ничего никому не надо». А в промежутках тихонько напевал сочинённые мелодии и песни, некоторые из которых Олегу нравились. Санька искренне радовался, когда Ромка и Олег одобрительно отзывались о его творениях, и грозился непременно подарить им диски со своей музыкой. Олег пытался описать  свои картины. Но больше любил рассказывать про геологическую жизнь. Да и соседям это было интереснее. Тут были романтика, экзотика, немного иногда приукрашенные для остроты ощущений. Он рассказывал о тех местах, куда забрасывала судьба, о людях, с которыми сталкивался. Ему довелось работать везде, где в стране добывали нефть или газ.  От Кара-Кумов до, почти, Северного полюса. Как он однажды подметил – от минус пятидесяти до плюс пятидесяти градусов по Цельсию. И это были яркие годы и яркие воспоминания. Незадолго до сна начинался обязательный и ставший традиционным «час Олегыча», так прозвали Олега в палате,  посвящённый какой-нибудь одной истории из его богатых  событиями поездок. Заканчивался рассказ непременным изысканным рецептом, типа «запеченного в песке муксуна» или «жаркого из дикобраза». В эти минуты казалось, что  палата наполняется пьянящими и  аппетитными ароматами, а притихшие соседи слушали, сглатывая  «скупую мужскую слюну», и представляли запахи костра и тайги, потягивая при этом не крепко заваренный с брусничным листом чай, а  сильно разбавленный водой больничный кефир. Когда же палата затихала, Олег мысленно встречался с  Юной.  Начинался долгий,  неспешный разговор.  Олег старался припомнить короткие письма, стихи, которых ему так не хватало. Пытался представить её и думал, как хорошо, что она  далеко и не знает, что с ним случилось. Впрочем, он не был уверен, что  она обеспокоена его отсутствием  и вспоминает о нём. Она была ему нужна. Он её помнил и хранил связанные с ней воспоминания.

     В один из дней привезли нового больного —  маленького и тщедушного человека. Первое время он вёл себя тихо, периодически впадая в забытье, и был почти незаметен. Но затем, по мере того, как приходил в себя, становился всё более и более  буйным.  Он бегал по палате и больничным коридорам с громкими криками, требуя больничное начальство, и чтобы к нему срочно доставили каких-то людей, которые что-то у него украли.
     В палату постоянно приходили врачи и сёстры, стараясь утихомирить буйного пациента, и даже несколько раз вынуждены были связать.   Но вскоре им это надоело, и они оставили
его. Зато он не оставил  своих соседей. Каждому он старался сделать какую-нибудь пакость. То украдёт гостинцы, которые приносили Ромке, то выльет в Санькину кровать воду, когда тот отсутствовал, то ещё что-то придумает. К Олегу он не подходил, но постоянно грозился ночью  с ним что-нибудь сотворить. Всем было понятно, что пациент не в своём уме. Всем, кроме персонала. И как ни пытались добиться, чтобы его забрали из палаты, ничего не помогало.
Однажды в отделение привезли группу побитых и порезанных в пьяной драке людей — страна отмечала День десантника. В больнице они продолжили празднование, перепились и затеяли драку, которая каким-то образом перекинулась на всё отделение и их палату, и в ней вынуждены были принять участие и Роман, и Санька, и новый сосед.  Собственно, он и был инициатором того, что драка переместилась к ним и сам её спровоцировал. Олег с беспокойством и тревогой наблюдал за происходящим, пытаясь что-то говорить, успокоить дерущихся, и удивлялся тому, что в палату так никто не пришёл: ни дежурный врач, находящийся по соседству,  ни охрана, которой  было предостаточно – никто.
Тогда Олег решил, что больше в больнице не пробудет и дня. Он позвонил Мите и попросил, чтобы тот срочно приехал  и забрал его.
     Как ему удалось выбраться из палаты, спуститься с этажа, где находилось отделение,  и сесть, превозмогая боль, в машину, он не помнил. Единственно, чего он хотел и о чём думал — быстрее домой.

 

рекомендуем сервисный центр

     Оказавшись в своей квартире и добравшись с помощью друга до кровати, Олег с облегчением вздохнул. Со стен на него смотрели любимые пейзажи. Посередине комнаты на мольберте стоял незаконченный портрет. В  коридоре Олег заметил искорёженный  «велик». Рама была смята, передняя вилка согнута, а каждое из поломанных колёс, похожих из-за торчащих во все стороны спиц на растопырившего свои иглы  дикобраза, состояло из двух частей, держащихся вместе, только  благодаря не слетевшим с ободов покрышкам. Перед Олегом отчётливо предстала картина его падения и удаляющаяся с затемнёнными стёклами машина, из которой неизвестный подонок торжествующе махал рукой. На секунду ему стало нехорошо от возникшего воспоминания, но боль в спине была сильнее и мгновенно вернула  к действительности.
     Митя сбегал в магазин, купил необходимых продуктов и, пообещав  проведывать, уехал. Олег остался один. Он лежал обессиленный, переводил глаза с картины на картину и вспоминал стихотворение И.Бродского.

Когда теряет равновесие
твое сознание усталое,
когда ступени этой лестницы
уходят из под ног, как палуба,
когда плюет на человечество
твое ночное одиночество, –

ты можешь размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и – кстати – самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.

Но лучше поклоняться данности
с глубокими её могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми.
Да.
Лучше поклоняться данности
с короткими её дорогами,
которые потом
до странности
покажутся тебе
широкими,
покажутся большими, пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.

Да. Лучше поклоняться данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.

     Спокойствие и умиротворённость, исходящие от картин, внесли спокойствие и в него. Боль в спине потихоньку уходила. Наступало облегчение. Олег посмотрел за окно. Перед  домом кто-то много лет назад посадил редкое в этих местах дерево степей — карагач. Работая в Казахстане и Средней Азии, Олег не раз спасался от палящего солнца в тени этих деревьев. Они стойко переносили засуху и морозы. Росли в суровых условиях и не боялись невзгод. По весне деревья покрывались маленькими светло-зелёными пятачками – семенами – «карагачатами», как когда-то назвал их Олег. При порыве ветра  семена разлетались подобно снежным вихрям в метель и весело кружились над землёй. Ещё тогда карагач стал для Олега символом стойкости  и жизнелюбия. Он вспомнил, как совсем недавно, весной, цвёл под окнами карагач и как летели вдоль улицы семена-«карагачата».  Олег взял карандаш и бумагу,  оставленные на всякий случай Митей на стуле рядом с кроватью,  и неожиданно для себя самого стал писать...

Опять под балконом зацвёл карагач,
Посаженный в центре Москвы почему-то...
Отравленным воздухом город-палач
Предательски точит его поминутно.
А тот не сгибается, крепко стоит,
Опёршись на старые ноги-коренья:
Но тяжко в стволе – сердцевина болит,
И трудно выдерживать веток сплетение,
Когда зашумят, закружатся ветра,
Заставив скрипеть и постанывать  в голос,
Особенно, к ночи... А смотришь с утра,
Ну каждый росточек –  как к волосу волос
Подобран, пострижен, ухожен и чист.
И вместе все выглядят славным подростком.
И, кажется, жизнь впереди – чистый лист,
Который заполнится почерком броским.
Но он-то, я знаю, не молод уже,
И много всего испытал и увидел.
Как надо, как надо быть настороже,
Никто чтоб его не терзал, не обидел...

Цветёт карагач за балконом моим,
И вновь разлетаются карагачата.
Смотрю на него... Я застыл, словно мим.
Нет сил... ни читать, ни писать, ни печатать.

     Олег удивился тому, что написал. Прочитал ещё раз. Отложил лист, закрыл глаза и погрузился в сон.


     «Когда сказано всё…»

     Говорят,  человек ко всему  приспосабливается. Приспособился и Олег. В основном, он проводил дни лёжа на спине, отчего тело затекало и немело,  и единственным желанием было хоть немного повернуться.  Иногда он позволял себе слегка изменить позу, но затем
возвращался в обычное положение.
     Его часто навещали приятели и знакомые. Приезжал Митя. Олег не чувствовал себя забытым. Заботливо приготовленной кем-то еды ему хватало на несколько дней. Книги, и те которые он многократно перечитывал, и другие, не раскрытые им ни разу, лежали высокой стопкой рядом. Он не скучал. И тоскливо ему не было. Скука, вообще, не была  знакома Олегу.  Единственное, о чём он грустил, — о Юне. Он не мог подойти к компьютеру, не мог написать ей о том, что случилось. Впрочем, он не был уверен, что это — нужно, и  полагал, что забот у неё и  без того хватает.  Да и кто он для неё, в конце концов?  Так, случайный знакомый. Он старался отгонять  мысли о далёкой, но ставшей такой необходимой  женщине,  и придумать  дело. Он всегда умел себя чем-то занять. Вот и  теперь вспомнил давно хранимое, но откладываемое на потом желание —  писать рассказы. Один, под влиянием Юны, был уже написан. Пришло время и для следующих. Раньше Олег неоднократно пытался записывать истории из своей жизни, впечатления от поездок, но хватало его ненадолго. Лист, другой. Потом написанное  складывалось, убиралось,  пряталось. Сейчас, прикованный к постели, он попросил достать эти листы и с любопытством пересматривал их, вчитываясь в корявые и путанные строчки и стараясь восстановить в памяти давно минувшие события. Он вспоминал маленький северный посёлок около Полярного круга со странным названием П`ангоды, окружающую посёлок тундру, протекающую недалеко реку и  милую сердцу «нахаловку»... Как он приехал туда будучи молодым специалистом, как потом привёз  жену, как они скитались по разным общагам и вагончикам, как построил  дом, как мотался по буровым и как к нему однажды пришла собака и осталась...
     Постепенно хаотичные воспоминания выстроились в связные и вполне законченные повествования.  Когда был закончен последний рассказ, Олег взял чистый лист и вывел  крупными буквами - «П`ангодские истории». Затем  положил его поверх остальных, отложил пачку  и решил, что прочитает все вместе позже, немного  отойдя от воспоминаний. Так он всегда поступал с картинами: закончив очередную, поворачивал её лицом к стене и возвращался к ней через некоторое время, когда мог смотреть на работу  как бы со стороны, уже новым, свежим взглядом.
      Каждый раз, глядя на лежащие  рядом с кроватью  рассказы,  Олег говорил себе:
     - Завтра, потерпи ещё денёк.
     Но наступало завтра, и прочтение откладывалось на следующий день. Наконец, он решил, что настало время.  Немного волнуясь, Олег взял листы в руки и принялся читать.

рекомендуем сервисный центр