• Сомневаюсь, что в этом была лишь твоя вина, Нейт. Я же тебе не законный отпрыск и в твои прямые обязанности вообще не входит уделять мне большего внимания, чем я на то заслуживаю. Грубо говоря, ты абсолютно ничего и ничем мне не обязан, даже смотреть в мою сторону и тем более как-то ко мне обращаться. Ну, а я, в свою очередь, имею право отвечать тем же, ежели посчитаю нужным. Какой от меня тебе толк, если так подумать? Возлагать на меня большие надежды было бы крайне смешно. Я не из тех, кем гордятся в принципе, а из той породы, которой стыдятся да чураются.
  • И поэтому ты предпочитаешь удел сирых и убогих, даже несмотря на то, что я нисколько тебя не сторонюсь и не прячу от всего мира, как нечто постыдное и весьма для меня нелицеприятное?

Надо отдать должное, сколько бы в последние годы Киллиан не пытался спровоцировать отца на какой-нибудь эмоциональный срыв или более негативный конфликт с вытекающими тяжкими последствиями, Хейуорд-старший с каждым разом умудрялся просчитывать любой из его выпадов, не только отражая лобовые удары, но и отвечая не менее болезненными контратаками. И ведь это ца самом деле было не просто странным. По сути Нейтан его именно терпел, хотя мог с лёгкой руки отправить в одну из подвальных комнат и отстегать кнутом за каждое неуважительное слово, произнесённое сыном в свой адрес. И при этом сам Килл едва ли бы смог что-то сделать в ответ или же как-то этому воспрепятствовать. Чтобы Нейт не нашёл на него управы и не вызвал, например, парочку местных воротил, занимавшихся охраной «Ночной Магнолии», дабы те скрутили неразумного отпрыска и доставили того в нужное место абсолютно беспомощным и уже не таким прытким, как сейчас?

Но в том-то и дело. Киллиан слишком хорошо знал своего отца и знал, на что тот способен и до каких пределов готов дойти, если что-то или кто-то идёт ему наперекор. Да, вывести его из себя - задача, надо сказать, не из простейших, но и называть уступчиво-мягким этого человека не поворачивался язык. Тогда какого чёрта и что не так с ним вообще?

  • Честно говоря, никогда не понимал всех твоих предприимчивых мер касательно будущего моей ничтожной персоны. И подобных разговоров, кстати,тоже.
  • Когда у тебя будет свой ребёнок (неважно от кого - законный или незаконный), тогда и поговорим.

Сдержать надрывного смешка и изумлённой улыбки не удалось. Всё вышло как-то само собой, практически спонтанно. Килл даже скользнул блуждающим взглядом по интерьеру кабинета над камином, словно выискивая невидимых наблюдателей разыгрываемой драмы, которые бы тоже поддержали его снисходительными усмешками.

  • Уж что-что, а внебрачных детей у меня точно никогда не будет. - всё с той же циничной улыбочкой он вновь перевёл

взгляд на отца, стараясь всем своим видом и едкой интонацией продемонстрировать своё непоколебимое отношение к словам и убеждениям Хейуорда-старшего. - До такого я в жизни не опушусь.

  • Ты настолько уверен, что только рождённый в браке ребёнок заведомо защищён от большинства превратностей судьбы, как и от физического насилия со стороны родителей?
  • По крайней мере, ни у кого не повернётся язык бросить в его спину, что он выблядок и курвёнок. Хотя, кому и что я говорю. Тебе-то откуда знать, что это такое. Да и кто бы заикался о физическом насилии...
  • Если ты думаешь, что сформировавшиеся за долгие тысячелетия законы общества не способны никоим образом достать сильнейших мира сего,то ты глубоко ошибаешься. Земным страстям повержены все без исключения. От потерь, превратностей судьбы и жизненных ударов никто не застрахован. Никакие деньги, положение в обществе и дворянские титулы не смогут защитить тебя от смерти, тяжких хворей и предательства близких. Я уже молчу о тех обязанностях, которые накладываются на тебя при твоём исключительном статусе. И понятие о свободе выбора не менее призрачно, чем у большинства людей.
  • Я знаю...- ироничная улыбка никак не желала сходить с губ Киллиана, как и поверхностный взгляд с его сонно прищуренных глаз. Он продолжал рассматривать отца, как некую диковинную вещичку в лавке декоративных поделок, которую уже успел изучить вдоль и поперёк, но всё же не переставал подмечать что-то новое, пусть и не слишком уж неожиданное. - Как раз благодаря устоявшимся предрассудкам нашего цивилизованного, ещё и христианского общества, практически все без исключения становятся их пожизненными заложниками. А некоторые даже ими прикрываются, оправдывая свои мерзостные поступки. Зачастую, между человеческими моралями и общепринятыми пролегает непреодолимая пропасть. И в последнем случае выбор всегда очевиден. Ведь куда проще забыть, что ты человек, когда соблазн переступить черту под подбадривающие крики толпы затмевает все твои былые высокоморальные принципы. Кто знает, может стать именно тем, кем тебя видят другие куда проще и быстрее, чем тем, кем хочешь быть ты сам. Идти на поводу чужих желаний вопреки всем своим сформировавшимся убеждениям. Превратиться в безвольную марионетку. Выработать свои действия до уровня рефлекторных импульсов во благо чьим-то капризам, забывая кто ты и стираясь до основания, как самодостаточная личность. Получил приказ - выполцил. Сказали - сделал. Так ведь проще, не правда ли?
  • Только тем, кто заточен под данное поведение с самого рождения. В определённых искусственцых условиях, добиться подобных результатов не так уж и сложно.
  • Куда сложнее сломить уже сформировавшегося человека? С его сложившимися убеждениями и чёткими взглядами на жизнь, особенно с теми, что противоречат образу идеального раба современного общества?
  • Разве мы говорим о ломке чьей-то личности, а не о прямых обязанностях своего положения в обществе и семье? О компромиссах и уступках, о взаимной выгоде в некоторых решениях большинства сложных вопросов.
  • Взаимной выгоде? - и в этот раз Килл не сумел сдержать восхищённой усмешки. Его взгляд как раз опустился к ухоженной руке Нейтана Хейуорда, лениво поглаживающей загривок Маркиза. Судя по почти прикрытым глазам кота и его сдержанному недовольству к лежащей рядом собаке, выраженного подёргиванием шикарным ангорским хвостом, пригретое на коленях животное никак не хотело мириться с тем фактом, что в его личное пространство вторгся кто-то ещё, кто никак не вписывался в его представления об идеальном времяпрепровождении. Можно сказать, конфликт животных интересов - налицо.

- О какой взаимной выгоде может идти речь, если в решении некоторых вопросов первое место всегда будут занимать желания одной из сторон, а не всех одновременно? И если принуждаемая сторона увидит иной, более выгодный для себя выход из сложившейся ситуации, с чего ей вообще идти к кому- то на встречу и тем более потакать чьим-то капризам? Ей ведь проще выбрать то, что идеально подходит для неё. И она выберет, даже не задумываясь...

И в довершении своим словам, молодой мужчина опустил руку с округлого подлокотника классического «честера» чуть ли не к основанию его боковой стенки и несколько раз царапнул кожаную обивку достаточно громким и слегка раздражающим «треском». Если никто из присутствующих в этой комнате вообще никак не отреагировал на данный звук,то Маркиза Де Сада всеобщая апатия не коснулась никоим образом. Кот моментально дёрнул головой на провокационное царапание и буквально сразу же сиганул с коленей Хейуорда- старшего на расстеленный по вощёному паркету дорогой охристо-бежевый ковёр. Преодолев расстояние до руки Киллиана за считанные секунды, Маркиз задрал голову и выдал один короткий, но весьма требовательный «мявк». Е[ри чём выписывать над полом хаотичными взмахами своим распушенным хвостом от так и не перестал.

Е[осмотрев на своенравного, так до конца и неприрученного человеком домашнего питомца, Килл приподнял руку и чуть хлопнул по валику подлокотника, приглашая столь незамысловатым жестом белоснежного красавца завершить свой окончательный выбор в пользу младшего Хейуорда. Долго не думая, кот заскочил вначале на округлый изгиб подлокотника, а уже оттуда - на мускулистые бёдра молодого мужчины, за что и получил в качестве благодарного поощрения щедрую порцию ласки своей заросшей густыми бакенбардами шейке.

Наблюдавший за данной сценкой со своего места Нейтан лишь снисходительно молча улыбался. Хотя и ему было чем ответить и, естественно, он не преминул этим воспользовался. Протянул руку к Пайку и позволил псу положить свою голову на освободившуюся от кота ногу.

  • Право свободного выбора, конечно, похвальцо, но кто сказал, что его невозможно внушить? - и встречный ответ на словесный монолог сына тоже не заставил себя долго ждать. - Разумеется, это более кропотливый процесс, чем применение кнута и пряника, зато самый действенный и безотказный. Но в этом-то и проблема. Я никогда не загонял тебя в рамки и относился слишком лояльно и к твоему порой несносному характеру, и открытому бунтарству. В этом плане я избаловал тебя, как говорится, на свой риск и страх. Но даже оставляя последнее слово за тобой,ты всегда принимал мои предложения с чрезмерной агрессией и недовольством. Более того, подобного поведения я не допускал даже от Чарльза.
  • Хочешь сказать, что проявлял ко мне больше внимания и отеческой любви, чем к законному сыну? - может Киллиан и перебил отца довольно резким высказыванием, но в те минуты ему было на это наплевать.

Да, ему хотелось (буквально до скрежета зубов) сделать этому человеку больно. По-настоящему, насколько это вообще возможно, чтобы до слёз и истошных рыданий. Но только не физически. Увы, но физическая боль ничто. Когда не знаешь, как выкарабкаться из того кошмара, в который тебя загнали те, кто называет себя близкими людьми, вот это и есть та треклятая боль, от коей не спрячешься и не избавишься, сколько не бейся головой об стенку.

  • Хочу сказать, что старался всегда идти тебе навстречу, никогда на тебя не давил и ни к чему не принуждал. Выбор всегда был только за тобой. Да ты и сидишь сейчас здесь пред моими глазами лишь потому, что я не заставил тебя лет десять назад остаться в Леонбурге и не занялся устройством твоей жизни лично.
  • Но почему-то не оставляешь попыток повлиять на моё решение до сих пор. Ты ведь не просто меня сюда позвал. Явно не для того, чтобы только поздороваться и вручить из рук в руки очередной подарок, привезённый из самого Леонбурга давно уже не наивному ребёнку. Если бы ты так рвался со мною встретиться, то нашёл бы меня сам, ещё в первые дни по приезду, а не ждал спустя несколько недель, когда же я решусь заглянуть в Магнолию собственной персоной. Я ведь мог игнорировать твоё приглашение еще дольше,и ты прекрасно об этом знаешь.
  • То есть то, что я не хочу на тебя давить, ты расцениваешь, как моё цежелание видеться с тобой? И не проявляю ожидаемой отеческой любви?
  • Нейт, честное слово, мне уже как-то всё равно, что ты ко мне испытываешь и с какого ракурса рассматриваешь наши отношения. Все эти встречи и повторяющиеся один в один заезженные разговоры всегда заканчивались и заканчиваются одинаково - ничем. Обычным переливанием из пустого в порожнее. Захотел на меня посмотреть? Увидел? Подметил для себя какие-то изменения? Удовлетворён увиденным?
  • Едва ли, если учитывать твои постоянные стычки с матерью. Такое огцущёние, будто ты задался целью оттолкнуть от себя всех и вся.
  • А какой вообще толк от всех ваших попыток слепить из меня некое подобие достопочтенного джентльмена? Разве я указываю, как жить вам и что лучше делать, дабы не выглядеть для других людей теми, кем вы сейчас для них являетесь? Ты ведь тоже хорош. Ничего не мог придумать умнее, чем отстроить этого монстра и привязать к нему мою мать в пожизненном образе падшей женщины? Обеспечил её всем, чтобы она ни в чём не нуждалась материально, и в то же время оставил ни с чем и никем. Что может быть более унизительным для женщины, чем статус проститутки? Клеймо, которое будет преследовать её до гробовой доски, как и меця звание выблядка и сына шлюхи. Неужели ты думаешь, что я захочу принимать подобные дары от человека, благодаря которому я и моя мать носим свои позорные буквы страшных грешников, как неизлечимые шрамы на собственных телах и душах? По-твоему, если я уеду с тобой в Леонбург, стану прилежным клерком в банке либо личным секретарём какого- нибудь многоуважаемого лорда или пэра, то эти шрамы просто возьмут и сразу же испаряться? Я перестану растрачивать свою жизнь на те вещи, которые нравиться делать именно мне? Моментально поменяю своё мировоззрение, мышление, взгляды? Остепенюсь, женюсь на достойной девушке из какой- нибудь буржуазной семейки, обзаведусь кучей детишек... Действительно, безупречный план, чтобы исполнить чью-то чужую мечту о моём идеальном будущем. Знаешь, если так подумать,то тебе, по сути, и делать ничего не надо, чтобы как- то меня наказать за моё ярое неповиновение и нежелание подчиняться вашим хотелкам. Ты это сделал почти двадцать семь лет назад, когда зачал меня. И как бы я тебе не отвечал, чтобы при этом не вытворяя, в любом случае и при любом раскладе в выигрыше останешься только ты. Поэтому-то ты такой снисходительный. Наказать меня еще больше, чем ты это уже успел совершить, породив на свет ублюдка, в принципе просто невозможно. А то, что я не хочу вам подыгрывать и исправлять ваши личные ошибки с грехами бурного прошлого... Ну уж простите. Как говорится, яблоко от яблоньки редко когда далеко откатывается. Моё упрямство - отражение только твоих характерных качеств, не больше и не меньше. Считай, что ты просто смотришь в зеркало, когда пытаешься что-то до меня донести.

В этом и была его главная ошибка. Каждый раз приходя сюда или где ещё встречаясь с Нейтаном Хейурдом, Киллиан наивно надеялся, что сумеет как-то достучаться до сознания отца. До человека, чей нрав и выдубленная за полвека жизненными ударами и невзгодами несгибаемая натура ни разу не

преклонялась ни перед кем и ни чем, никогда не шла на уступки, диктуя всем и вся лишь собственные правила и требования.

Даже сейчас, после столь проникновенного монолога своего единственного внебрачного сына, ни на его лице, ни во взгляде чёрных цыганских глаз не дрогнуло и не проскользнуло ни единого намёка на какое-нибудь внутреннее переживание или эмоциональное волнение. Более того, его лепные губы продолжали сохранять словно в мягком тлении снисходительную улыбку неоспоримого хозяина положения, от безапелляционной воли которого решается любой исход любого спора и встречи.

- Что ж, не вижу смысла что-то добавлять и в чём-то тебя переубеждать. Отчасти, или же со своей позиции,ты конечно же прав. - даже рука, поглаживающая всё это время голову и холку окончательно разомлевшего Пайка, ни разу не сбилась с размеренного ритма, ни дрогнула и не прервала своих монотонных движений. - Но только отчасти. И, если ты думаешь, что моя пассивность на твоё нынешнее поведение - это всего лишь мое предсказуемое нежелание отвечать на твой негатив прямо здесь и сейчас (и не важно в какой форме), то ты крайне заблуждаешься. Как ты ранее подметил, мне действительно есть с чем сравнивать. Я прекрасно помню себя в твоём возрасте, как реагировал на те или иные вещи, насколько был импульсивным и упрямым, считая свою правоту истиной в последней инстанции. И так же я помню, как со временем и приобретённым с годами бесценным опытом менялось моё отношение к некоторым когда-то важным приоритетами как приходилось переосмысливать большую часть так называемых жизненных ценностей. И раз уж судить по собственному прошлому, опираясь на личный характер и отсутствие определённых знаний по многим вопросам, могу сказать, что я нисколько не удивлён твоей реакции. Увы, но мы из той породы, которой приходится учиться на собственных ошибках,игнорируя в упор чужие примеры и чьи-то дельные советы. Поэтому я ничего и не предпринимаю (пока что). Просто наблюдаю со стороны и жду. Потому что знаю. Однажды это всё равно произойдёт. Ты сам придёшь к тем выводам, от которых так упорно сейчас отмахиваешься и не желаешь принимать на свой счёт, думая, что ты какой-то особенный и не такой, как все. Всему своё время. И твоё еще не настало.

  • Как это трогательно. Надо будет записать по возвращению домой в виде памятки на будущее. Или даже повесить на стенку, в рамку и под стекло. Кто его знает, а вдруг сбудется.

Кажется, в эти секунды за пределами окружающей комнаты и вправду замирает весь мир, в страхе издать хоть малейший шум, наблюдает затаив дыхание в окна и в «замочные скважины». Отец и сын. Никто не собирается отводить взгляд первым, как и снимать с лица защитную маску. Слишком непреодолимая между ними стена недопонимания и полного неприятия друг другом. Слишком много накопилось обид, затаённой злобы, невысказанных вслух претензий. Быть настолько похожими и одновременно чужими, чуть ли не до отталкивающей неприемлемости... И каждый соблюдает свою собственную дистанцию, не собираясь подпускать к себе другого ни на дюйм ближе установленных меж собою границ.

Извечная игра, вошедшая в привычку борьба двух поколений, в которой никогда не было и не предопределиться победителя. Сколько бы они вот так вот не встречались и не проявляли попыток сблизиться, всякий раз в итоге расходились ни с чем, оставаясь каждый при своём.

  • Ты поэтому ничего це предпринимаешь и не делаешь? Хочешь, чтобы я сделал это сам? Пришёл к тебе в полном покаянии и попросил то, о чём никогда не стал бы и не стану тебя просить, находясь в здравом уме и при трезвой памяти?
  • Никогда не говори никогда. И в том, что некоторые нуждаются и просят помощи нет ничего зазорного.
  • А ты не боишься, что когда-нибудь мне всё это просто надоест, и я просто больше не приду к тебе? Подобный разворот событий ты не допускал в свои фантазии?
  • Конечно, допускал. Но разве не надежда умирает последней?

*фурлонг (др.-англ. furh- борозда, колея и др.-англ. long- длинный) - британская и американская единица измерения расстояния.

1 фурлонг = У» мили = 10 чейнов = 220 ярдов = 40 родов = 660 футов = 1000 линков = 201,17 м.

5 фурлонгов приблизительно равны 1,0058 км

  • kit it

Солцце близилось к зениту, как и день к полудню, неспешно, медленно, на манер тяжёлых, наливающихся дождём пока ещё белых облаков, впрочем, как и всё, что происходило на Юге. Даже время, казалось, здесь замедляло свой ход. Давило на сознание и веки вместе с раскалённым воздухом и парниковой влажностью, эдаким невидимым оружием, к которому либо в итоге привыкаешь, либо оно медленно, но верно убьёт свою жертву, буквально затопив той лёгкие изнутри. Кто сильнее, как говоритсящли упрямей.

Киллиан вышел на крыльцо «Ночной Магнолии» и на несколько секунд остановился на верхних ступенях, болезненно щурясь и постепенно привыкая к яркому светилу и жахнувшему со всех сторон тепловому удару, будто полыхнувшим из преисподней спёртым дыханием адского жара. Постоял совсем немного, оглядывая маленький двор заведения и всё еще оживлённую за его забором улицу (всё- таки забавно видеть в таком месте ухоженные палисадники с буйно цветущими каннами, петуньями и садовыми орхидеями). Пайк тоже временно присел у ноги хозяина, совершенно не сетуя на то, что его выдернули из более прохладного жилища ещё и из-под руки Хейуорда-старшего. Как-никак, но приказы он всегда и с полной готовностью исполнял лишь от одного человека.

Возвращаться домой по растущей жаре и в нынешнем состоянии, как-то не особо тянуло. Похоже, его ещё малость потряхивало изнутри. Встречи и разговоры с виконтом - лордом Саффолком, обычно так и заканчивались - ощутимой потерей эмоциональных сил и лёгкой нервной дрожью в теле. Всегда после них хотелось принять охлаждающий душ или погрузиться с головой в горное озеро (жаль, что до ближайшего нужно было добираться не меньше полусуток). Одежда к спине липла так, словно за шиворот ливанули кружкой горячего масла. Ещё немного и по вискам и шее заскользят моментально набухающие капли едкого пота. И к довершению не самых приятных ощущений - подрезанное разговором с отцом моральное состояние.

Лучшее лекарство от всяческих упаднеческих настроений, конечно же,труд, но сегодня он работал в ночь, а начинать что- то делать по дому или для дома - не лучшая идея, когда на горизонте опять затягивается небо, предвещая если и не повторение вчерашнего шторма, то скоротечного ливня в любом случае. Как бы там ни было, но пара часов в запасе у него имелась.

Долго раздумывать не стал. Быстро сбежал по ступенькам (Пайк, естественно, сразу же рванул следом) и выйдя в открытые кованые ворота, свернул опять вверх по улице в сторону Торговой Площади. Где-то через полчаса уже подходил к Картер Лейн, от которой до границы города уже было рукой подать. Там-то и увидел у каретного двора большой вместительный фургон, в который к этому времени успели поднабиться наёмные рабочие из плантаторского посёлка

(видимо, приезжали на рынок или испытывали удачу на ярмарке по найму[1]).

  • Липшее место найдётся? - повысив голос, Хейуорд обратил к себе нужное внимание оживлённого городской вылазкой пролетариата.
  • Ежели не побрезгуешь половицами, отчего же не найдётся- то?
  • Отродясь ими не брезговал. Главное, до Лейнхолла подбросьте.
  • Ну лезь, коли штаны не жалко.

Ему даже чутка помогли - уж слишком высокая посадка у фургона. Забрался быстро и свесил ноги над запятками, похлопав ладонью по крепкой доске рядом с собой. Пайку большего и не нужно было, запрыгнул вслед за хозяином и довольно шурясь уселся чуть ли не впритык к бедру молодого мужчины, подставляя грудь, холку и голову под всяк желающую руку его потрепать и погладить.

  • Красава. Небось породистый какой.

Киллиан сдержанно улыбался и наблюдал за реакцией старого пса. Можно сказать, они были с ним схожи во многих чертах и привычках, дополняя один другого, как два разных элемента, но одного целого. Вроде и порода присутствуют, а неженками не назовёшь, могут променять удобный кожаный диван на жёсткий деревянный пол в рабочем фургоне.

  • А в Лейнхолле чего забыл? Он же вроде как сто лет заброшен, ещё и проклят, если верить местным сплетникам.
  • Да не в сам Лейнхолл, хотя гулять по заброшенным усадьбам люблю еще с детства. Просто место тихое, безлюдное. Идеальное, чтобы развеется от тяжки дум. Ну, а то что проклятое... Тут поди через каждое поместье по проклятой семье живёт.
  • Призраков там случаем не встречал? - последовавший за вопросом всеобщий смех даже звучал как-то натянуто, как через силу. Удивительно, что ещё никто при этом не перекрестился.

Хейуорд ответил не сразу, вдруг задумавшись то ли над ответом,то ли пытаясь что-то вспомнить нечто схожее. Улыбка застыла на губах мужчины вместе с картинками не таких уж и далёких воспоминаний в потемневших глазах.

Да, встречал он призрака и даже принял по началу хрупкую фигурку златовласого ангела в дорожном сером платье за такового. И именно в Лейнхолле. Может поэтому и собрался в ту сторону? Захотел еще разок испытать судьбу? Насколько в этот раз окажутся милостивыми местные боги?

Хотя, чего это вдруг? Разве молния попадает дважды в одно и то же дерево?

 

ГЛАВА шестнадцатая

В этот раз она решила не отталкивать его. Хотя мысль была, но, видно не желание. Просто насолить, как и в тот раз, сделать больно в отместку на его слова и намеренья. Но что-то пошло не так. Или она недостаточно приложила для этого стараний,или он просчитал её действия заранее и поэтому был готов ко всем её фокусам. Взял, да накрыл собой. Припечатал к стенке. Окутал, стянул в тугие полотнища своей сводящей с ума близости, а, главное, собой - горячим плотным облаком неподъёмного тела, чей пробирающий до костей порочный жар просачивался под кожу пьянящим ядом воспаляющего дурмана.

Чёрта с два вырвешься! Скорее задохнёшься при попытке шевельнуться и что-то сделать в супротив.

Да разве она хочет-то вырываться? Её уже пронзило насквозь этой сумасшедшей агонией и продолжало топить её смертельной эйфорией под невыносимой тяжестью смешанных желаний, эмоций и живой физической клетки. Да и собственное естество предавало за считанные мгновения, стоило только задохнуться под обжигающим скольжением его губ по её рту и опаливающими до самого мозга несокрушимыми заклятьями сущего Диавола.

«Куда это ты собралась? Неужто думала, что я так просто возьму да отпущу? Наивная...» - а его хриплый голос... О, боги! Он будто и вправду звучал у неё в голове и царапал по грешному телу в самых срамных местах, возбуждая мгновенно, да с такой силой, что едва не вырывал из её горла несдержанные стоны и всхлипы. Даже больно становилось внизу живота, как если бы что-то там сжало изнутри в тупой сладкий спазм, тут же взрываясь надрывными толчками в скрытых мышцах стонущего лона и снаружи - в горячих холмиках припухших половых губ, в очень влажных между ними складках более нежной и чувствительной плоти.

«А надумаешь прятаться - всё равно разыщу... или сама придёшь. Не хватит сил изнывать в томлении. Лично приползёшь и будешь упрашивать...» - о, нет! Он же точно доведёт её до полного помрачения рассудка. Она уже сейчас не понимает, что именно ошущает, и что он с ней при этом делает. Кажется, сдавил кончиками пальцев сосок на груди или накрыл горячим ожогом плечо, а потом и вовсе коснулся чем- то лобка. Нажал чуть сильнее, скользнул по набухшему клитору, притягивая к его онемевшей вершине ещё более нестерпимые приливы пульсирующей крови, из-за чего в голове мутнело еще сильнее, а тело едва не выгибало навстречу своему мучителю и его сладчайшим пыткам.

Вот так, без каких-либо прелюдий, просто взял и дотронулся там, где она порой сама себя боялась трогать. Только никакого ужаса она при этом не испытала. Наоборот. Возжаждала большего, потянулась к нему, как невинный бутон дикого цветка к лучам ласкового солнца, питаясь его теплом и нежностью, как живительным эликсиром вечного бессмертия. И никакого стыда или неуместного испуга. Даже захотела взглянуть на него. Самой прикоснуться к нагому мужскому телу, увидеть своими глазами его фаллический орган в том состоянии, о котором ей в мельчайших деталях описывала Полин д’Альбьер. А может и протянуть к нему свои почти уверенные пальчики, желая прочувствовать его наощупь, узнать, что же это такое на самом деле. Пусть при этом сердце готово было выскочить из груди, соблазн изведать греховное таинство впервые в жизни брал верх над любыми моральными доводами и стойкими убеждениями стыдливого рассудка.

«Я не буду прятаться... Пожалуйста!» - кажется, она простонала ему прямо в губы, и её чуть было не расщепило на тысячи огненных искр всесминающей эйфории. Над ней будто и в самом деле склонился очень тёмный и неописуемо прекрасный ведический бог чёрного солнца. И глаза его были черны, как два гагата, в которых неминуемо тонула любая, пойманная их затягивающим омутом зазевавшаяся жертва. И их оплетающая чернота становилась частью его воли, физически осязаемой и столь же возбуждающей, как и его прикосновения. Он словно скользил по её коже (и под оной тем более!) буквально везде, разгораясь в оголённых клетках интимной плоти блаженной негой и невыносимым сладострастием. И, конечно же, прижигал поверхность раскрытого перед ним девичьего лона бесстыжими ласками то ли горячей длани, то ли чего-то иного. Будто сам являлся воплощением нечестивой похоти, без какого-либо усилия и сопротивления со стороны совращённой им обреченицы воспаляя своими манипуляциями и беспрепятственным проникновением бренное тело немощной добычи.

И всё равно это было невообразимо прекрасным. Как если бы сама становилась частью этой мистической мглы или живого воплощения чистейшего экстаза, сжигающего в абсолютный тлен тебя вчерашнюю и любое подобие здравомыслящей сущности. Ничего более не казалось теперь столь важным и значимым, кроме данного погружения в обострённые эмоции и запредельные ощущения. И ты в них сгорала буквально и живьём, растворяясь в них полностью без остатка и телом,и сознанием. А они и не останавливались. Ширились и набухали, наливаясь смертоносной мощью и заставляя свою жертву чуть ли не кричать во весь голос, а то и вовсе молить о пощаде. И сковавший её своей растлевающей волью черноглазый демон тоже не останавливался. Оно и понятно, ведь это на его кончиках невесомых пальцев стенали все её чувства и неконтролируемая жажда получить большее, слиться с чужой плотью в одно целое, в одну обгцую агонию торжествующего безумия.

«Маленькая грешница! - если бы в его голосе звучало осуждение, а не одобряющий комплимент, ещё и напряжённым, пронимающим хрипом, может быть ему и не удалось бы утопить её окончательно в своём бездонном омуте первозданного порока. - Бесстыжая негодница! Я же вижу тебя насквозь, все твои помыслы, желания и срамные фантазии. Вижу, как ты тянешься к запретному, мечтая испачкаться этой «грязью»... Как хочешь испробовать на вкус сладчайший плод осуждаемого всеми греха. Познать мужчину... Познать меня!..»

Она так и не поймёт, что он сделает. Надавит ли сильнее на воспалённую вершину её перевозбуждённого клитора или же полностью накроет плавящим ожогом всю поверхность промежности. Слишком быстро... а может и нет. Но то, что его слова обрушаться на неё сминающим жаром одержимой похоти, впившись в тело жгучими иглами нестерпимой истомы, и она сама втянет его, будто раскалённый песок кипящую волну живительной влаги, в этом никто из них не усомниться. Ни он, вобравший её ответные спазмы сильнейшего оргазма своей тьмой, ни она, задохнувшаяся от крика под ударами внутренних вспышек оглушающей разрядки... А потом еще и дёрнется несколько раз,и в самый последний, когда ей почудится, что она падает. Резко сорвётся в разверзнувшуюся черноту пугающего мрака,так и не успев понять, что же это было и почему столь упоительное сумасшествие так неожиданно оборвалось, вырвав её из сладкого плена ирреального забвения и заставив открыть глаза.

Нет, она не подскочит на подушках сразу же. Какое-то время её ещё будет удерживать внутри вибрирующего облака пережитых эмоций и ощущений. Держать и плавить их мощнейшими разрядами, обжигающими интимную плоть медленно затихающими приливами томного экстаза. Даже понимая, что она только что проснулась и возможно даже стонала совсем недавно во сне, Эвелин никак не сможет отделаться от осязания чужого присутствия и чужих прикосновений к; её телу, растревоживших не на шутку немощную душу с бренной плотью. По крайней мере, ещё не скоро. При чём даже не через час и не через два, прорываясь сквозь реальность неутихающими вторжениями то ли извне, то ли изнутри. И их сила с чувством осязания будут преобладать над восприятием окружающей действительности в несколько раз. Будут путать мысли и собственное осмысление, словно под воздействием галлюциногенных наркотиков, обрывая связь с происходящим в реальном времени и цепляясь за эфемерные образы, как за что-то единственное ценное, значимое и спасительное.

Даже когда через несколько часов её вернут на землю и со всей дури швырнут на жёсткие камни лицом, они лишь послужат главным катализатором к последующим действиям и атакующим помыслам. Ещё больше усилят боль от полученного удара и сомнут немощный рассудок сокрушительной волной агонизирующих эмоций.

Но это будет чуть позже... потом. А сейчас...

Сейчас Эва украдкой оглядывала свою спальню в Ларго Сулей, надеясь, что кроме цеё здесь никого нет и не было, в особенности Евендолен. Сама мысль, что кто-то мог услышать, как она стонала во сне, убивало похлеще физического оружия. Она ещё толком не оправилась после возвращения из Терре Промиз (и не только от ночного приключения в городе и на его окраине), и на тебе - очередной сюрприз от собственного подсознания и конечно же тела.

Может с ней что-то не так? Или того хуже заболела самой страшной женской болезнью? Как-то не совсем хорошо видеть такие сны (подтверждающие нелицеприятные догадки о состоянии организма), еще и испытывать в них подобные ощущения и вещи. А вдруг её на самом деле прокляли,и Дьявол пользуется её телом, как благодатным сосудом для своих нечистот? В явную вторгается в её сны и совращает с пути истинного, без прикрас называя её грязной грешницей, еще и устами человека, к которому её тянуло едва не до приступов Female hysteria*. А теперь ещё, как следствие истерический пароксизм**. Не дай бог об этом узнает тётушка Джулия. Её же тогда объявят истеричкой и пожизненно будут водить на сеансы лечебного массажа с унизительными процедурами к специализирующемуся на данных проблемах врачу, и о прежней относительно спокойной жизни можно будет забыть уж навсегда.

Представлять себя одной из тех несчастных, о постыдном недуге коих вдруг прознают все в округе?.. Да лучше сразу сброситься со скалы или умереть от стыда прямо на месте.

Наверное, она пролежала в кровати ещё не меньше получаса, прежде чем решилась вызвать служанку. Потребовалось не мало времени, чтобы прийти в себя окончательно и дождаться, когда с лица сойдёт предательский румянец. Ну и, естественно, как-то себя настроить и более-менее успокоиться. Хотя бы настолько, чтобы никто, посмотрев на неё со стороны, не мог её ни в чём таком заподозрить.

Когда она спустилась где-то через час в малую гостиную полностью укомплектованная с помощью Г вен в кремово­жёлтое платье (ну и во всё, что под ним),то опять и к своему великому облегчению, узнала, что кузины Клеменс еще не встали, а тётушка Джулия уже как с час сидела в кабинете мужа за составлением писем и подсчётами приходно­расчётных колонок в хозяйственном гроссбухе по Ларго Сулей.

До обеда ещё было не скоро, а выходить сейчас в сад на прогулку после ночного шторма казалось не вполне разумным. На вряд ли земля к этому времени успела просохнуть. Хотя можно что-нибудь почитать на террасе заднего двора, пока солнце не достигло зенита и не начало клонить к западному горизонту. Можно было ещё, конечно, взять этюдник и что- нибудь пописать акварелью, вроде лёгких набросков на тему прошедшего в Льюис-Гранде карнавала. Но что-то подсказывало, что с подобными рисунками лучше пока повременить, а то вдруг кто увидит, начнёт задавать каверзные вопросы типа: «А где ты такое увидела?» или «Кто это за мужчина в чёрной маске и в мексиканском пончо?».

Так что оставались либо книги, либо занятия каким-нибудь

необременительным рукоделием. Дневников она не вела (учитывая прошлые неудачные попытки, которые были прерваны сёстрами Клеменс, можно сказать, еще в самом их зачатии), а писать письма хотя бы той же Полин д’Альбьер было бы несколько глупо - не проще ли попросить запрячь двуколку, да самой отправиться в Терре Промиз с дружеским визитом?

Поэтому, долго не раздумывая, Эвелин всё-таки свернула в сторону библиотеки. В принципе, она могла там же и остаться вплоть до начала обеда, если бы до слуха вскоре не долетел знакомый звук цокота лошадиных копыт о плитнях подъездной аллеи усадьбы. По мере его нарастающего приближения, все сомнения на счёт его намеченной цели довольно скоро отпали.

Уже вошедшее в привычку действие тут же сдвинуло девушку с места и направило в больную гостиную к тамошним окнам и более лучшему обзору парадного двора Ларго Сулей. Губы невольно растянулись в предвосхищённой улыбке, ведь она была более, чем просто уверена, кто на самом деле направлялся в сторону имения Клеменсов. Да и кто ещё мог в такую рань приехать сюда с утренним визитом? По крайней мере и пока что она знала только одного такого человека и его (вернее, её) приездам, Эва была рада в любое время суток.

Правда, продержалась её улыбка не так уж и долго. Один из экипажей д’Альбьеров она узнала практически сразу же издалека, но вот когда он подъехал на достаточно близкое расстояние, чтобы было можно разглядеть сидящих в коляске предполагаемых пассажиров, вместо ожидаемого образа черноволосой богини в очередном светло-лиловом платье, Эвелин увидела совершенно иного человека. И, да, это не было кратковременным обманом зрения. Чем ближе подъезжал фаэтон к дому, тем быстрее развеивались сомнения касательно намечающегося гостя. Во-первых, даже издалека было видно, что это мужчина, а во-вторых,им оказался никто иной, как Верджил д’Альбьер. Ну и в-третьих, он сидел в экипаже совершенно один.

Болезненное разочарование от увиденного не заставило себя долго ждать, а потом и вовсе принялось царапать сердце нехорошими предчувствиями. В любом случае, он направлялся сюда неспроста. И то что его визит мог быть связан только с недавними приключениями его дочери и Эвы прошлой ночью в Гранд-Льюисе, иных вариантов почему-то не предполагал. Да и что могло его ещё сюда привести? Просто проезжал мимо и решил заглянуть на несколько минут по дороге, чтобы выразить своё почтение? Как-то уж слишком сомнительно.

И что теперь? Что ей оставалось делать после всех этих нежданных сюрпризов? Бежать обратно в библиотеку или вообще куда-нибудь в подвал? Как будто это могло её как-то спасти от надвигающейся беды (а то что это была именно беда - Эвелин уже нисколько не сомневалась).

Хотелось бы обмануться, но что-то упорно продолжало ей нашёптывать о чём-то плохом и нехорошем. И ведь на вряд ли вот-так возьмёшь и сразу как-то узнаешь. Обязательно придётся ждать не известно сколько, прежде чем на твою голову вывалят каким-нибудь оглушающим известием. Да и что она действительно могла сейчас сделать? Только вернуться в библиотеку, подняться обратно в свою комнату, сбежать на террасу или остаться в этой гостиной? Понятное дело, что никто с ней разговаривать сейчас не станет.

И дёрнул её чёрт выглянуть в окно!

Почему она решила остаться в гостиной, девушка так и не сможет найти для себя вразумительного ответа. Только из-за возможности подслушать приветственную беседу между гостем и дворецким? Узнать, к кому именно приехал отец Полин? Да тут и не нужно быть потомственной пифией, чтобы догадаться к кому. Дядюшка Джером ещё не приехал, главным в Ларго Сулей до сих пор оставалась тётушка Джулия. Все важные вопросы решала теперь только она, в особенности по ведению хозяйственных дел в усадьбе, ну, и семейных, само собой,тоже.

Если Вёрджил д’Альбьер прибыл сюда с целью рассказать той о ночной выходке своей дочери и племянницы Клеменсов, тогда это точно закончится чем-то ужасным для Эвелин и никак иначе. И молиться всем известным богам было бы теперь просто бессмысленно, как и включать фантазию на счёт предстоящего наказания.

Она всё-таки вздрогнет от торжественного перелива дверного звонка даже после того, как сумеет уловить едва различимые шаги по крыльцу дома. О книге в руках и не вспомнит. Прямо так и оцепенеет на краешке сиденья с идеально ровной осанкой в полуфуте от спинки кресла-дюшесса. Забудет обо всём на свете и о себе тоже, став воплощением одного сплошного чувства слуха. Даже кожа будет впитывать каждый услышанный звук чуть ли не осязаемой вибрацией, отдавшейся нервной дрожью в натянутых нервах во всём теле.

  • Добрый день, сэр. Чем могу служить в столь ранний час?

То, что дворецкий, открывший в этот раз перед нежданным

гостем парадные двери Ларго Сулей, позволил себе почти нескромный вопрос о времени визита прибывшего, не было ничего удивительного. По обыкновению, все «утренние» приёмы и официальные визиты, за очень редким исключением, проводились уже далеко за полдень и, как правило, после обеда. Грубо говоря, Вёрджил д’Альбьер не просто приехал очень рано, но и выказал что-то близкое к недопустимой вольности, если, конечно, его целью не была передача какого- нибудь прошения хозяевам дома - устного или письменного (хотя последнее чаще всего передавалось через специально посылаемых для этого лакеев).

  • Мне бы хотелось узнать, могу ли я в ближайшее время встретиться с мадам Клеменс?
  • Будет сделано, сэр. Изволите-с подождать ответа в гостиной, в доме или...
  • Думаю... подождать в гостиной.

Вот тогда-то сердечко Эвелин Лейн и ёкнуло очень-очень ощутимо. Но с места девушка так и не сдвинулась, хотя вполне могла за несколько секунд выскочить в открытый проём смежного помещения в сторону той же библиотеки. Почему не стала? Банально отказали коленки и сомлевшие суставы ног. Руки, кстати,тоже резко ослабли и даже задрожали.

  • Позволите-с вашу трость и шляпу или оставите при себе?
  • Да, конечно...

Последнее Эва так и не разобрала. Если гость мужского пола не намерен был надолго задерживаться в чьём-то доме, он не отдавал дворецкому ни шляпы, ни перчаток (или того, что держал на тот момент в своих руках). А, судя по голосу господина д’Альбьера, он будто и сам был не вполне уверен, чего хочет. По крайней мере, его высокий баритон звучал недостаточно чётко и чисто, как более суток тому назад, даже слегка осип (не исключено, что от волнения).

Правда, узнать о его намереньях касательно намеченного пребывания в Ларго Сулей оказалось совершенно не сложно. Вернее, не долго. Меньше, чем через четверть минуты взгляд девушки и нежданного гостя пересеклись в пространстве гостевой гостиной. И, судя по выражению лица отца Полин, он явно не ожидал там увидеть хоть кого-то вообще и в особенности Эвелин Лейн. Впрочем, дворецкий Стивен (статный, буквально вышколенный представитель своей почетной профессии - шестидесятилетний, давно поседевший и слегка облысевший мужчина англосаксонских кровей) тоже был несколько озадачен присутствием юной барышни в данной комнате. Ведь это, по сути, меняло весь расклад происходящего.

  • Эм... Я сейчас пришлю горничную. Думаю, господа не откажутся в этот час от чая и прохладительных напитков.

На деле же в контексте произнесённого немолодым слугой фразы звучал абсолютно иной смысл. Он собирался прислать сюда горничную леди, дабы гость мужского пола и юная (ещё и не замужняя!) госпожа ни в коем случае не оставались наедине друг другом довольно долгое время. Можно сказать, момент выявился несколько пикантным и не вполне этическим. Главное, чтобы данная ситуация оставалась как можно дольше негласной и только в пределах этой комнаты.

- Мэм... - Вёрджил д’Альбьер сдержанно кивнул, предпочитая оставаться в противоположной от девушки части комнаты, дабы тоже не обострять своим излишним поведением не вполне удачную ситуацию.

Зато Эвелин окончательно пригвоздило к месту, лишив на несколько долгих секунд большинства физических и умственных способностей. Всё, что она сумела сделать в тот момент, раскраснеться до кончиков ушей и кое-как дёрнуть головой, в попытке изобразить изящный кивок ответного приветствия. Ещё и запаниковала при мысли - должна ли она протянуть в сторону гостя свою дрожащую руку для того, чтобы тот её поцеловал. В смысле, не саму девушку, а тыльную сторону её похолодевшей от оттока крови ладошки. Ведь это же не обязательно? И по правилам того же этикета, мужчина никогда не сделает в сторону дамы шаг первым, если она сама не привлечёт к нему своё внимание и не обозначит своё желаниё вступить с ним в разговор, подав для этого нужный знак жестом той же руки.

Хотя сложнее тогда было спрятать куда-нибудь свой не в меру пытливый взгляд, поскольку глазеть всё это время на гостя при обоюдном молчании тоже выглядело далеко неуместным. К тому же, всё, что ей нужно было увидеть, она уже увидела до этого и сделала для себя соответствующие выводы.

В руках господин д’Альбьер ничего не держал, значит, отдал и шляпу, и трость дворецкому еще в холле. Выходит, он намеревался провести в доме Клеменсов не пять и не десять минут и намеченный им разговор с хозяйкой Ларго Сулей предполагал что-то долгое и не исключено, что серьёзное. И то, что он был крайне обескуражен присутствием в гостиной юной леди Лейн, по сути тоже можно было рассматривать с двоякой стороны. Во всяком случае, в его светлых глазах не было не единого намёка на недовольство или же затаённое негодование. Да и одет он был явно не впопыхах: в серо­бежевый прогулочный костюм из мягкого льна, белую сорочку под атласным жилетом цвета слоновой кости и шейным галстуком-платком, повязанным вполне ровной и неторопливой рукой. Смущал только тот факт, что он приехал сюда в столь непозволительно ранний час, хотя вполне мог прислать лакея, чтобы известить заранее своих соседей о своём неотложном визите в их имение.

В любом случае, он посчитал свою миссию куда важной и значимой, чем соблюдение каких-то там правил этикета высшего света. Или же имел какие-то свои отличительные взгляды на данные вещи, как и его не в меру разбалованная дочь. Одно слово - та ещё семейка!

Слава всем здравствующим богам, оставаться с ним наедине после ухода дворецкого долго не пришлось. Не истекло и минуты, как со стороны центрального коридора послышались торопливые, едва не бегущие шаги посланной в гостиную служанки. Эва даже не удивилась, когда увидела в дверном проёме гостевой знакомую фигурку Г вен, застывшую на пару мгновений на пороге комнаты в позе блаженной послушницы какого-нибудь францисканского женского монастыря. Изобразив несколько быстрый и не совсем изящный книксен, служанка теперь уже совершенно бесшумно проскользнула в помещение и застыла в углу напротив юной леди, якобы невидимой тенью обезличенной для знатных господ особы.

При этом плотно сомкнутые губы горничной могли означать что-то одно из двух - либо она сдерживала из всех сил неуместную улыбку, либо неуёмные внутренние порывы что-то произнести вслух.

И, похоже, в комнате стало еще тише. Буквально до шипящего звона в ушах под размеренное (и неестественно громкое) тиканье гостиных часов. Про неловкость всей ситуации можно и не упоминать.

Хотя, надо признаться, в присутствии молодой служанки, чувство зашкаливающего до этого страха, ощутимо снизилось. И нет, боялась Эвелин вовсе не присутствия немолодого мужчины в нескольких ярдах от себя, а того, зачем он вообще сюда приехал. То, что она не так ещё давно крутила с этим человеком в фривольном вальсе в его же имении чуть более суток назад, нисколько не смягчало тех ударов, которые ей еще предстояло испытать на себе в самом ближайшем будущем с подачи его же лёгкой (а может и далеко не лёгкой) руки. И ей совершенно не нравилось выражение его лица! Да, ситуация не располагала к приятной встрече и ничем необременённым беседам. Да и глазеть друг ну друга она тоже не позволяла, особенно в присутствии третьего свидетеля. Поэтому приходилось напрягать либо боковое зрение, либо какими-то немыслимыми способами бросать украдкой на гостя свои скоротечные взоры.

Надо сказать, господин д’Альбьер тоже чувствовал себя не в своей тарелке. От столь ещё недавнего улыбчивого и во всех смыслах приятного собеседника, что запомнился девушке на балу в Терре Промиз, не осталось и следа. Мужчина постоянно хмурился, явно не зная, чем себя занять в затянувшиеся минуты вынужденного ожидация. Иногда поглядывал на свои руки (видимо, жалея, что не имел возможности держать в них хоть что-то, например, ту же шляпу) или рассеянно смотрел в сторону окон. Даже позволил себе безвинную «вольность», сделав несколько очень медленных шагов к ближайшему из оных. И всё это время он всячески избегал вероятного соблазна обратить свой взгляд к присутствующей девушке или, на худой конец, задать какой-нибудь абсолютно невинный вопрос.

 

[1] statute or hiring fair - в течении столетий в Англии функционировали особые ярмарки, на которые собирались работники, ищущие место. С собой они приносили какой-либо предмет, обозначающий их профессию - например, кровельщики держали в руках солому. Чтобы закрепить договор о найме, требовалось всего-навсего рукопожатие и выплата небольшой суммы авансом (этот аванс назывался fastening penny).