написать как иностранец о “La France au seuil de 1935”[1] и ко­торые в конечном счете писать отказался. Не хватило нагло­сти высказывать свое мнение о предмете, который понимаю тем меньше, чем больше в него погружаюсь. Вот почему на письма отвечаю с опозданием.

 

Вполне разделяю Ваш пессимизм относительно происхо­дящего, присовокупляю к Вашему пессимизму свой собствен­ный, ничуть не меньший. Берти Расселл, с которым я только что обедал, говорит, что не следует придавать значение та­ким поверхностным вещам, как идеи, манеры, политика, да­же войны. Вещи по-настоящему важные, считает он, обуслов­лены научным прогрессом, развиваются позитивно, их развитие поступательно и целенаправленно. Хорошо тому, кто воспринимает жизнь как поступательный процесс — но к чему тогда вникать в суть происходящего? Кто знает, не ведет ли эта целенаправленная траектория к какому-то фантасти­ческому отрицанию общечеловеческих ценностей? <...>

  1. Эдвард Морган Форстер (1879—1970) — английский писатель, автор ро­манов, рассказов, биографий, литературоведческого исследования “Ас­пекты романа”.
  2. “Франция на пороге 1935 года” {фр.).

Томасу Манну

Л а Горгешт, Сапари (Вар) Апрель грзу

От того, кто еще живет в Санари, тому, кто, увы, из Санари уе­хал, — сердечные пожелания счастья и здоровья1. Надеюсь, что наступит время, когда Марио волшебник2 изменит свое имя на Мариус и поселится — по крайней мере, пока пишет­ся новелла, а то и (не тщетная ли это надежда?) целый ро­ман — рядом с его родным Марселем и этой деревней, где, хо­чется надеяться, в самом скором времени я буду иметь удовольствие видеть Вас вновь, дорогой Томас Манн[2].

Ваш Олдос Хаксли

Виктории Окампо

Санари Июнь Т935

Дорогая Виктория,

Международный конгресс писателей, в котором участвовал Хаксли, со­стоялся в Париже в июне 1935 г.раздумал посылать Вам свою речь на Писательском конгрессе*. Хочу до публикации еще над ней поработать, а сейчас у меня на нее абсолютно нет времени. Вместо этой речи посылаю Вам статью о Парето2, которую недавно написал для “Нью-Йорк ге­ральд трибюн”. Если Вас не смущает, что статья вышла по-анг­лийски, и если она Вам интересна, делайте с ней что хотите. Конгресс явился, конечно же, огромным разочарованием. Я-то надеялся на серьезную, вдумчивую дискуссию между писателя­ми — конгресс же вылился в серию публичных мероприятий, организованных французскими писателями-коммунистами, за­нимавшимися самовосхвалением, и русскими, занимавшимися советской пропагандой. Очередной постыдный эпизод челове­ческой комедии, за которым забавно было наблюдать — не бо­лее того. Вместе с тем нельзя было не прийти в бешенство от мысли, чем мог бы стать конгресс — и не стал. Особенно когда видишь циничное безразличие коммунистических устроите­лей в отношении жалких маленьких делегаций с Балкан, ведь они рассчитывали, что участники конгресса вникнут в их про­блемы, писатели же ими пренебрегли, зато с увлечением зани­мались коммунистической пропагандой в присутствии 2000 че­ловек. В таких случаях лишний раз убеждаешься в худших проявлениях религии. Одни не желают задуматься, ибо нужда­ются в утешении верой; другие демонстрируют циничное тще­славие, они ни во что не верят и хотят одного: любой ценой возвыситься в коммунистической иерархии. И у всех поголов­но полнейшее пренебрежение истиной и общепринятыми приличиями цивилизованного существования. <...>

  1. Вильфредо Парето (1848—1923) — итальянский экономист и социолог, один из основателей функционализма.

Роберту Николсу

Л а Горгетт, Санари (Вар) 20 сентября 1935

Мой дорогой Роберт,                                                                          л

уверен, Вам достанет мудрости, чтобы запастись сведениями о театре, раз уж Вы взялись для театра писать. Если бы толь­
ко театральные люди не были — почти все без исключения — столь непереносимы! Почему, ну почему, когда в этот мир по­падаешь, кругом сплошные проходимцы, болваны, нарциссы и себялюбцы всех мастей?! Несомненно, эти существа оказы­ваются в театре в соответствии с традицией, вместе с тем, по­дозреваю, актер уж по самой природе своей не может не быть тщеславным, напыщенным, непостоянным и глупым. Остается лишь принять это как есть и постараться сжиться с этой несносной и мало аппетитной публикой.

Тружусь не поднимая головы над романом, который ни­как не кончается1. Рассчитываю через месяц-полтора быть в Англии — если, конечно, не начнется война и мы все не от­правимся на тот свет. Вот бы найти помимо религии средст­во от ужасов, на которые способны человеческие особи. Или же обрести религию, в которую все мы могли бы поверить.

Ваш Олдос

  1. “Слепой в Газе”.

Виктории Окампо

Е2, Олбани, Лондон 19 ноября 1933

<...> Работаю над книгой, а в перерывах обсуждаю с Джераль­дом цели и средства, которые бы поставили на ноги вразуми­тельное пацифистское движение1. Пацифизм становится се­годня религиозной проблемой, к чему, увы, надо быть готовым — я для себя в последние годы это уяснил. Ведь все мы, если вдуматься, попали в чудовищную ситуацию! Муссо напал на Абиссинию, и мы с нашими санкциями вынуждаем итальянцев еще теснее сплотиться вокруг дуче. Amour рго- рге2 диктатора так воспалилась (точно нарыв у него на лице), что он никогда не смирится с поражением и не пойдет ни на какие компромиссы. Если загнать его в угол, действовать он будет, как библейский Самсон, и обрушит все здание себе на голову. Если же он вынужден будет уйти, то вместе с ним “уй­дет” вся Европа! Так ведут себя ученики младших классов, в результате чего под угрозой окажется весь мир. Вся надежда теперь на пацифистов, они более дисциплинированы, чем милитаристы, и готовы переносить трудности и опасности с отвагой, не уступающей поджигателям войны. Будет не лег­ко. Но ведь не легко все стоящее, не правда ли? <...>

 

  • Пацифизму, которым Хаксли увлекался в это время, посвящены его памфлет “Что вы собираетесь со всем этим делать?" (“What Arc You Going to Do About It?"), эссе “Пацифизм и философия" (вошло в сборник “Новый пацифизм", 1937), а также “Энциклопедия пацифизма".
  1.  Истинная любовь {фр.)

[1] Хаксли обыгрывает название новеллы Манна “Марио и волшебник” (1930).

[2] Хаксли и Манн встретятся после 1937 года в Калифорнии, где Хаксли проживет всю оставшуюся жизнь, а Манн — до конца войны.