Гаст кивнул, не спеша выпрямляясь. Вот уже скоро четыре месяца Хор регулярно спускается сюда, чтобы посидеть возле клетки с ложный оборотнем.

На его глазах Гаст раз в месяц катается по полу и воет от боли, ибо превращения ложный оборотней всегда болезненны, в отличие от тех же превращений у оборотней истинных. Те, говорят, меняют ипостась с той же легкостью, с какой человек меняет одежду, в то время как ложный оборотень сходит от боли с ума. Сколько раз Гаст просил прекратить его мучения - и всякий раз получал вместо милосердного удара мечом только слова утешения! Два-три дня в месяце он не принадлежал себе - и остальное время жил ожиданием нового приступа. Ожиданием - и безумной надеждой, что однажды все изменится, и он обретет если не свободу, то покой.

  • Значит, послезавтра, - помолчав, подытожил Хор. - Тебе больше ничего не надо? Гнездо пока не уснуло, я успею выполнить твою просьбу...
  • Ты прекрасно знаешь, что мне нужно, - прошептал Гаст. - А об ином я не прошу.

Оба вздохнули, после чего Хор попятился к выходу. Узник не пытался его удержать, что-то сказать ещё - просто смотрел ему вслед. Смотрел до тех пор, пока не лязгнул железный засов на двери,и подземелье не погрузилось во тьму - пока они разговаривали, огарок свечи догорел и погас.

Четыре месяца назад его просто обманули. Спустили сюда, в этот подвал, в подземную тюрьму-зоопарк, где содержались отловленные живыми опытные образцы различных чудовищ Тут сидели две арыси, вурдалак, ликтаны, виверры, овражный вырь, вампир и другие твари. И он, ложный оборотень, ценный экземпляр. Объект наблюдений.

За цим наблюдали. То отстраненно, просто следя за тем, как он есть, одевается, испражняется, меняет одежду, ходит из угла в угол. А порой вытаскивали из клетки, что бы тестировать на нем алхимические препараты и наблюдать их действие, брать для анализов кровь, лимфу, слюну, другие выделения. Многие «наблюдения» были крайне болезненны. Братья-целители уверяли, что это делается для его пользы, что они ищут снадобье, которое способно остановить превращение, но Гаст чувствовал ложь. В большинстве препаратов было столько серебра и ртути, что лишь чудом можно было объяснить тот факт, что он до сих пор не умер от этого «лечения». А ведь лечением дело не ограничивалось. Многие «эксперименты» больше походили на пытки. Сколько раз за эти четыре месяца он терял сознание от боли и приходил в себя уже в камере, лежа на полу у порога, куда его притаскивали и бросали, как мешок с требухой! Сколько раз он хотел сойти с ума, забыть о том, кто он есть. Но - увы! - разум отказывался покидать его бренное тело. И память никуда не делась. Наоборот, образы прошлого становились настолько яркими, что хотелось выть.

И он тихо завыл, прижимаясь лицом к прутьям решетки.

Выйдя из подземелий, Хорив остановился, запрокинув голову и вдыхая свежий воздух. После вони и затхлого смрада подземного зоопарка тут пахло просто невероятно вкусно. Четыре месяца... как долго и как мало! Не успели они оглянуться, как зима подошла к концу.

Гаст и Хорив вернулись в Г нездо за седмицу до зимнего солнцестояния. Праздник новогодия Гаст встретил уже там, внизу, приходя в себя после первого приступа. Собственно, первого приступа, как такового, не было бы , если бы не братья-целители, которые в самый пик полнолуния решили испытать на нем новую сыворотку. В результате рыцаря скрутило так, что, когда о его буйном припадке донесли Великому Орлану, он сгоряча повелел отлучить оборотня от ордена. Потом, конечно, взял свои слова обратно - мол, Орден Орла с радостью раскроет свои объятия брату, но только после того, как его вылечат.

Именно надежда на выздоровление друга заставляла Хорива каждый месяц спускаться в подземелье и сидеть у решетки, наблюдая, как воет и корчится его друг. Он видел, как тот менялся, как звериные черты проступали у человека и вне приступов обращения. Как серые глаза постепенно стали желтовато-карими, как побелели волосы, как изменились даже черты лица, как стала иной походка, осанка, голос. Сам Гаст не замечал этих перемен - он не мог видеть себя со стороны - но для того, кто помнил прежнего Гаста, они были разительными.

Хорив со своей стороны тоже пытался помочь другу и напарнику. В «поле» он больше ни с кем не ездил, отговариваясь тем, что поедет либо с Гастом, либо после того, как тот умрет и будет похоронен на его, Хора, глазах. И все долгие зимцие месяцы молодой волхв посвящал учебе. Он читал, разыскивал про оборотней все, что только мог найти. И то, что удавалось выяснить, его пугало. Ибо некоторые

признаки указывали на то, что его другу жить оставалось совсем недолго.

До весны.

Согласно древней традиции, ворота Орлиного Гнезда закрывались на закате и открывались глубокой ночью, едва пропоют первые петухи. В прошлом время между закатом и первыми петухами считалось временем разгула нечисти, и рыцари Ордена Орла ещё помнили те времена, когда нечисть спокойно бродила по улицам городов. Случилось это при первом короле нынешней Третьей Династии - пока король воевал за трон с последним представителем Второй Династии, нечисть, нежить и прочие твари расплодились в ужасающих количествах. Именно тогда и был организован Орден Орла - вернее, реорганизован из личной гвардии нового короля, который счел, что это - его личное дело. С тех пор прошло более трех столетий, нечисти стало гораздо меньше, но традиция никуда не делась. И на нее по-прежнему охотились везде, где могли встретить.

Последние отблески заката еще горели над крышами, и стоявшие на посту часовые то и дело посматривали на небо - ещё чуть-чуть,и они запрут ворота, что бы отпереть их только перед приходом ночной стражи. Столица еще жила своей жизнью, хотя и городские ворота, наверняка, уже были заперты. Но люди не спешили на покой.

В тени ближайшего дома блеснули чьи-то глаза. Их обладатель стоял так неподвижно, он так хорошо слился со стеной, что, если бы не блеск глаз, его бы никто не заметил.

Его и не замечали, что и хотелось.

Подпирая стену, он стоял и смотрел на крепостные ворота, на замерших часовых, на спешащих по своим делам людей. Даже здесь, в городе, в воздухе чувствовалась близкая весна,и время от времени он поднимал голову и втягивал воздух ноздрями.

Он ждал. Ждал, когда на город опустятся светлые, прозрачные сумерки. Ждал, когда их сменит ночная тьма.

Ждал, когда послышится сигнал к тушению огней. Ждал, когда часовые уйдут с поста, и ворота закроются. Ждал, когда на сторожевой башне загорятся огни. Ждал, когда вдалеке прозвучит первый звук рога - знак того, что ночная стража заняла свои места. Стоял, практически не меняя позы,и лишь время от времени переминаясь с ноги на ногу. Он умел ждать.

И лишь когда в ночном небе показалась луна - почти полная луна, которой до полнолуния не хватало совсем чуть-чуть - он резко выпрямился, вышел из тени на свет и, запрокинув голову, подставил лицо льющимся с неба лунным лучам. Тень от стены потащилась за ним, но на открытом пространстве съежилась, сжалась у ног в дрожащий комок. Эта тень была живая, она, казалось, обладала собственным разумом. Ей очень не хотелось находиться на открытом пространстве, она рвалась обратно, но ее обладатель, немного постояв в лунном свете, зашагал вперед, так что тени пришлось тащиться следом, цепляясь за неровности мостовой.

Легкой походкой он приблизился ко рву - вернее, к тому, что от него осталось, ибо в городе земля слишком дорога, что бы ей позволили пустовать. Сейчас это была просто неглубокая, локтя три-четыре, канава, заросшая по краям кустарником и закиданная мусором. Снег всю зиму скрывал таившийся в ней мусор, но в конце зимы сугробы уже начали проседать,и то тут, то там виднелись обломки городской жизни - сапог без подметки, обломок коромысла, дохлая крыса, кучка перьев и костей от заеденной тут вороны, линялая тряпка.