Время было неурочное, до завершения рабочей смены оставалось почти два часа, и женщина сперва не поверила своим глазам.

Да и шел Виктор как-то странно - ссутулившись, повесив голову, руки висят и болтаются на каждом шагу, словно переломанные. На ходу юноша покачивался и с явным трудом переставлял ноги, волоча их так, будто к каждой привязано по свинцовой гире. Так подволакивают ногу каторжники, таская за собой чугунные ядра.

Сорочка соскользнула с колен, упав на пол, но Верна даже не подумала ее поднять. Сделав несколько шагов, Виктор неожиданно споткнулся обо что-то и покачнулся. Не упал он только потому, что чувствительно приложился боком к стене ближайшего дома, да так и застыл, не в силах пошевелиться.

Верна сорвалась с места. Забыв шаль и шляпку, не подумав запереть дверь, выскочила за порог и со всех ног кинулась к сыну. Подбежала, обхватила за талию:

  • Виктор? Что с тобой?

Даже сквозь блузу было заметно, какое горячее у сына тело.

Горячее и твердое, словно под тканью камень или дерево. Попробовала заглянуть в лицо - тоже покрасневшее, какое-то опухшее так, что глаза превратились в щелочки, из которых сочились не то гной, не то сгустившиеся слезы. Юноша тяжело дышал открытым ртом. Вернее, пытался дышать, хватая воздух потрескавшимися губами, вокруг которых цвели те самые язвочки, одна из которых так напугала его мать несколько дней назад.

  • Господи, что случилось?
  • Н-не... не надо... Н-нормально, - с трудом прохрипел сын.
  • Пойдем, - Верна обняла его, пытаясь поднять. - Вот так. Держись за меня. Виктор! Ох, что же это происходит?

Он что-то бормотал, шатаясь как пьяный, и с трудом передвигая ноги. Каждый шаг давался ценой неимоверных усилий. Верна почти волокла сына на себе, стиснув зубы и запрещая себе думать о чем-нибудь кроме этих шагов. Один... второй... третий... четвертый... не так уж много осталось до порога... Ох, еще шаг... другой... Уф, кажется, добрались!

Через крыльцо мать и сын буквально перевалились. Верна едва не упала, под тяжестью тела сына, но сумела втащить его в комнату и уложить - не уронить! - на кровать. Юноша повалился навзничь, раскинув руки и бессмысленно таращась в потолок. Дыхание с хрипом и посвистом вырывалось изо рта. Язвочки налились гноем, гной сочился и из прищуренных глаз, а на распухший лоб было жутко смотреть.

Женщина застыла, зажимая себе рот руками. Нет. Не время для страха и переживаний. Она подумает об этом потом, когда останется время для чувств, а сейчас надо помочь больному ребенку.

По одной переложив ноги сына на постель и устроив его поудобнее, Верна поставила на плиту греться кастрюлю с водой и принялась стаскивать с Виктора одежду. Блузу удалось стащить сравнительно легко. Как и башмаки. А вот штаны пришлось распарывать. Кожа Виктора была неестественно розовой и плотной, как хорошо выделанная шагрень, обтянувшая дерево или камень. Даже на животе мышцы были напряжены, и когда Верна попыталась слегка надавить, тело Виктора внезапно выгнулось дугой, опираясь только на затылок и пятки. Женщина вскрикнула, отпрянув. Подобное она видела лишь один раз, в далеком детстве, когда в окошко вместе с соседскими детьми подсматривала за священником- экзорцистом. Тогда одержимого, над которым патер читал молитвы, корежило точно также. Отличие одно - при этом одержимый ещё и ругался самыми поносными словами, проклиная святого отца, бога и всех пристных его в таких выражениях, что становилось жутко. А Виктор лишь скрипел зубами и стонал.

  • Сынок!

Он тут же обмяк, вскрикнул жалобно, и Верна бросилась ему на грудь:

  • Что с тобой? Тебе больно?
  • М-ма... - с трудом выдавил он.
  • Ты весь горячий. И эти ранки... погоди, я сейчас!

Вода в кастрюле не успела вскипеть, но ждать женщине не хотелось. Она кинулась обтирать тело сына мокрой тряпкой, пытаясь заодно осторожно отчистить язвочки. Кроме губ, где их было большинство, несколько штук нашлось под мышками и в паху. Здесь женщина работала осторожнее, но когда случайно надавила на одну, из нее полезли... нет, не гной, а что-то вроде упругих волосков темно-коричневого цвета.