Генрих Гейне

 

Вспорхнет и опустится снова

На волны ручья лесного,

Над гладью, сверкающей, как бирюза,

Танцует волшебница стрекоза!

И славит жуков восхищенный хор

Накидку ее — синеватый флер,

Корсаж в эмалевой пленке

И стан удивительно тонкий.

 

Наивных жуков восхищенный хор,

Вконец поглупевший с недавних пор,

Жужжит стрекозе о любви своей,

Суля и Брабант, и Голландию ей.

Смеется плутовка жукам в ответ:

«Брабант и Голландия — что за бред!

Уж вы, женишки, не взыщите,

— Огня для меня поищите!

Кухарка родит лишь в среду,

А я жду гостей к обеду,

Очаг не горит со вчерашнего дня,

— Добудьте же мне скорее огня!»

Поверив предательской этой лжи,

За искрой для стройной своей госпожи

Влюбленные ринулись в сумрак ночной

И вскоре оставили лес родной.

В беседке, на самой окраине парка,

Свеча полыхала призывно и ярко;

Бедняг ослепил любовный угар

— Стремглав они бросились в самый жар.

Треща поглотило жгучее пламя

Жуков с влюбленными их сердцами;

Одни здесь погибель свою обрели,

Другие лишь крылья не сберегли.

О, горе жуку, чьи крылья в огне

Дотла сожжены!

В чужой стороне,

Один, вдали от родных и близких,

Он ползать должен средь гадов склизких.

«А это, — плачется он отныне,

— Тягчайшее бедствие на чужбине.

Скажите, чего еще ждать от жизни,

Когда вокруг лишь клопы да слизни?

И ты, по одной с ними ползая грязи,

Давно стал своим в глазах этой мрази.

О том же, бредя за Вергилием вслед,

Скорбел еще Данте, изгнанник-поэт!

Ах, как был я счастлив на родине милой,

Когда, беззаботный и легкокрылый,

Плескался в эфирных волнах,

Слетал отдохнуть на подсолнух.

Из чашечек роз нектар я пил

И в обществе высшем принят был,

Знавал мотылька из богатой семьи,

И пела цикада мне песни свои.

А ныне крылья мои сожжены,

И мне не видать родной стороны,

Я — жалкий червь, я — гад ползучий,

Я гибну в этой навозной куче.

И надо ж было поверить мне

Пустопорожней той трескотне,

Попасться — да как! — на уловки

Кокетливой, лживой чертовки!»